К огорчению ностальгирующих по 2021-ому, неумолимо приближается 2026 год — а значит, по всем неписаным законам интернета, нас ждет еще один конец света.
Большинство ожидает банальный Новый год: с мандаринами, салютами, оливье, обязательными тостами уходящего непростого года: «Чтобы мир был миром», «Здоровье - самое главное!», «Чтобы все плохое осталось в прошлом». На следующий день все возобновится: важные заседания лидеров, глубокая обеспокоенность мирового сообщества, очередные витки развития искусственного интеллекта и попытки его остановить, ожесточенные баталии в социальных сетях. А на дне интернета, ожидая своего часа «сиять», затаился он — тот самый «Медведь из 2026 года».
О нашумевшем «меме из будущего» в соцсетях — в статье UJ.
О «тревожной генерации» мутировавшего животного пользователи догадались почти сразу. В сети можно найти информацию, что он был создан как проба первых нейросетей еще в 2021 году. Промпт на смешные запросы первобытные версии ChatGPT и MidJourney не всегда корректно обрабатывали, из-за чего получались пугающие изображения. Например, знаменитое видео с Уиллом Смитом, поедающим спагетти.
Кто-то находил это весьма эстетичным и даже возводил в ранг нового цифрового искусства, сочетающего вирусный «traumacore» и net арт из 2000-ых. Других же подобные внезапные «артефакты» (визуальные дефекты) отталкивали от использования новых технологий. В этой противоречивой атмосфере интернет-дискуссий, в марте 2023 года, рекомендации TikTok вывели в топ тот самый «мем из будущего».
На нем был изображен удручающе искаженный белый медведь, сопровождаемый надписью: «Это ноябрьский мем из 2026, вы пока не поймете». Но шутка оказалась не столько смешной, сколько грустной. Несколько лет назад никто и подумать не мог о конце света, как о чем-то серьезном, не говоря уже о реальной ядерной угрозе. «Часы Судного дня» (проект журнала Чикагского университета «Бюллетень ученых-атомщиков», начатый в 1947 году) отражает на часах на обложке напряженность международной обстановки и прогресс в развитии ядерного вооружения, где полночь означает момент ядерного катаклизма. В 2023 году их стрелки впервые в истории показали 90 секунд до полуночи (23:58:30). Даже во время обострившихся отношений между СССР и США в 1984-ом стрелка была без трех минут (23:57). Кстати, в 2025 году мы на секунду ближе к концу света.
Хотя невооруженным глазом были видны дефекты алгоритмов, такое прозаическое объяснение устроило не всех. Некоторые, желая подшутить над сомневающимися, доказывали, что это кадр из невышедшего фильма. По другой версии, нефтяной проект «Уиллоу» от ConocoPhillips в заповеднике Аляски загрязняет природу. Из-за этого к концу следующего года якобы появятся медведи-мутанты, а изображение создали неравнодушные волонтеры, таким необычным образом привлекая внимание общественности.
Впрочем, независимо от истинного происхождения, концепция «крипового» животного настолько полюбилась публике, что вокруг нее быстро образовался фан клуб, генерирующий самые разнообразные догадки.
(На Яндекс диске отдельная папка комменты: в ней и комменты и скрины видео-бригад)источники: никнеймы людей и скрины, в которых видны названия каналов.
Что если в этом мире остался кто-то еще, кроме, конечно, оператора, запечатлевшего последние секунды своей жизни, под пристальным взглядом мутанта? И как один из этих кадров стал общественным достоянием за три года «до»? Один пользователь даже расшифровал текст мема с помощью азбуки Морзе. Полученное сообщение гласило: «Мои родители оставили меня гнить одного в бункере. Ядерная зима». Также появились версии о других мутировавших медведях – например, о черном, особо агрессивном, или о медведе, поднимающемся на задние лапы и направляющемся прямо к камере.
Некоторые даже предполагали, что на изображении могут быть люди в «костюме» медведя, а заснеженное пространство – это, вероятнее всего, Гренландия.
Вслед за «оригиналом» развернулся целый «зоопарк» периода грядущего похолодания: по хронологии – Опиумная птица в 2027-м (многие надеются, что медведи — ее любимое блюдо, и на людей она охотиться не будет), рыба Стас из 2028-го, обитающая в арктических водах, и Паук в 2029-м. Представим, что было бы, если мы окажемся посреди ядерной пустоши?
Ветки покрыты комками черной пыли. Сквозь плотно прилегающие наушники доносятся помехи. А ты счастливчик, что вообще слышишь! Раны гноятся, под ногами серая слякоть вперемешку с чьей-то кровью прилипает к подошве. Солнце, самое яркое светило человечества, погасло, погрузив мир во тьму. Белый снег казался аномалией. Это не мягкие сугробы, а целые глыбы льда, которые лишь тускло искрятся мелкими крупицами. Созвездия под ногами валяются осколками бутылок, оконного стекла, но вероятнее, просто радиоактивной пылью. И все это на фоне гулкого пустого города.
Не стоило все же сегодня выходить из бункера. Все равно в «Пятёрочке» полки пустые: халява первых дней после взрыва закончилась, сухпайки обещали привезти через четыре дня, если вообще привезут. Люди больше не любуются первым снегом. А если встретите таких — помните: чужаков в бункеры не пускать. Даже если они стучат, молят, предлагают шоколадку. Даже если у них дети. Не спецслужба? Не врач? Не волонтер? Не несет важной информации? Стрелять. Другие формы жизни — игнорировать. Скорее всего, это побочные эффекты радиации.
Вдалеке — странные звуки: «Йойойойойо». Медленно ползет существо с головой, по форме напоминающей чебурек, и глазами, съехавшими к кончикам ушей, лишь отдаленно похожее на белого медведя. Оно тащит по снегу длинные задние конечности, словно они переломаны. Через миг оно оторвется от земли, растворится в небесах, схваченное когтями «Опиумной птицы из 2027». Здесь медведи не зимуют в пещерах, посасывая лапу. Они пожирают все, что попадется, медленно, смакуя. Да и разве это медведи? Кажется, сегодня ты в бункер вряд ли вернешься.
Многие представляют постапокалиптические миры через призму «Сталкера» или «Метро 2033» и полагают, что тема глобальной пустоши — это логичное продолжение тоталитаризма в антиутопиях, где, казалось бы, единственный шанс спасти мир — перезапустить его, начав историю человечества сначала. Соответственно, эти идеи появились лишь во второй половине 20 века, если не позже. И теоретически они правы.
Действительно, до конкретных разновидностей жанра, таких как зомби-апокалипсис или нападение пришельцев, додумались относительно недавно. По меркам истории — в начале 20 века. Однако сама концепция глобальной катастрофы уходит корнями еще в древнегреческие мифы и «Откровение Иоанна Богослова».
Когда-то люди не верили в конец. В древности больше заботились о спасении души, морали, небесных карах и божественном суде. Апокалипсис был в религиозной упаковке — Судный день, Великий потоп, ад, но никак не техногенная катастрофа. Люди не могли бояться того, чего не знали: бомб, газа, кнопок, способных стереть города, то есть того, что не видно, но оно беспощадно стирает всё живое с лица земли. Их мир рушился по воле стихий и богов. Человечество еще не было способно уничтожить себя в один миг.
Если рассматривать древнегреческие мифы и «Откровение Иоанна Богослова» с позиции уже существующего жанра, то мы легко увидим в них те самые составляющие: Бог, решающий судьбу мира, порочное человечество, изжившее само себя, видение «нового неба и новой земли» и предшествующая этому пустошь. Но однажды люди пошли дальше, сместив Бога-вершителя и поставив самих себя.
Случилось это, когда появились первые фантазии о том, каким образом исчезнет государство, когда начнется политический кризис, и к каким последствиям это может привести. Основоположником стал «Последний человек» от автора «Франкенштейна» Мэри Шелли, но далеко не первый. До нее произведение с таким же названием издал француз Жан-Батист же Гренвиль в 1805, но смешал библейскую историю о двух оставшихся, по воле Бога, людях с технологическими изобретениями, из-за чего книге не хватило новаторства выбраться из под устоявшихся религиозных нарративов. Зато английская писательница в возвышенном викторианском слоге заложила начало постапокалипсису, о котором вспомнили только полтора века спустя. Она довела до абсурда, до драматизма сюжет о конце света, что тогда, даже в обеспокоенном обществе романтизма, не приняли, ввиду не столько возможности случиться такой катастрофе, сколько явного неверия в эту возможность. Умерли разом все люди? Да ещё от какой-то чумы? В 19 веке это казалось невозможным. Но фантазия Шелли предвосхитила страхи 20 века, а ядерное оружие сделало их реальностью.
Постапокалипсис современного общества — это не про стихийное бедствие, а про цену за развитие. Поэтому до определенных событий о нем почти не писали, отдавая предпочтение глобальным катаклизмам и фантастическим вымираниям всего живого от неизвестной и неизлечимой болезни. И только с ростом технологий пришел ужас. Уже не бог был причиной конца — человек сам стал богом. С 20 века люди поняли: не нужно вмешательства свыше — мы сами выжжем себя.
Светлое будущее, которое рисовали с 1930-х до 1960-х — космические города, чистая энергия, роботы-помощники — со временем стало вызывать не восторг, а тревогу. Люди подозревали, что за фасадом технологий кроется монстр. И это не паранойя: Вторая мировая война, Хиросима и Нагасаки, Холодная война, Карибский кризис — все это впервые дало человечеству ощущение реальной гибели планеты.
Когда угроза ядерной войны была осязаемой, кинематограф и литература чаще всего предлагали футуристический рай: например, «Звездный путь» с его светлым, технологичным будущим. Либо скатывались в полную антиутопию – мир разрушен, но уже «перестроился» в нечто иное, как в «Бегущем по лезвию». Реже показывали сам период ядерной пустоши и выживания, когда людям приходилось начинать все с нуля, в грязи и отчаянии.
Почему? Потому что страх был слишком реален. Надвигающаяся ядерная зима была не предметом романтизации, а холодным, парализующим ужасом, который старались не смаковать. Фильмы-катастрофы 20-го века, вроде «Челюстей», пугали конкретным, внешним врагом, который мог быть побежден. Это был страх перед монстром, стихией, террористом — но не перед самим собой, не перед крахом цивилизации изнутри. Люди боялись за свой существующий мир, а не мечтали о новом. Сценарий, где ты в противогазе отстреливаешь мутантов, был бы слишком травмирующим, слишком близким к пугающей реальности. Мемов тогда еще не существовало, но карикатуры уже обличали глупость политических систем. Они не ценили жизнь отдельного человека, приоритизируя победу в войне за счет массовости. Однако после двух мировых войн такой подход к человеческим жертвам перестал казаться оправданным, и индивидуализм начал получать новые проявления в самых разных сферах – от гражданского права до искусства. Анекдоты же чаще были не смешными, а скорее удручающими по своему замыслу. Яркий пример такого мрачного юмора:
«Если атомный взрыв произошел НАД солдатом, то он должен остаться на месте и держать автомат в вытянутых руках, чтобы расплавленный металл не капал на казенные сапоги».
Поэтически выраженная трагедия человеческой природы звучит так:
«И ни птица, ни ива слезы не прольет,
Если сгинет с Земли человеческий род.
И весна… и весна встретит новый рассвет,
Не заметив, что нас уже нет»
(«Будет ласковый дождь» Сара Тисдейл, перевод Льва Жданова).
В 80-ых авторские эксперименты с трудом перешагивали порог цензуры, спотыкались об ограниченный бюджет, но выходили на экраны, проверяя на прочность психику советских граждан.
Если раньше фольклорные мифы пересказывали с ясной моралью, то после просмотра «Фру-89. Слева направо» (1989) Ивана Максимова или «Моей жены курицы» (1990) Игоря Ковалёва об этической составляющей происходящего задумываешься в последнюю очередь. Зрителя скорее охватывало ошеломляющее недоумение. Сквозь призму артхауса эти ленты безжалостно обнажали болевые точки общества: фрустрацию, вызванную нарастающим системным кризисом (до распада СССР оставалось всего два года), а также мучительное одиночество и обесценивание в супружеских отношениях, ярко показанные в «Моей жене курице».
Мультфильм «Будет ласковый дождь» по рассказу Рэя Брэдбери более прямолинеен со зрителем. Кадры разрушенного будущего, где лишь механический голос автоматизированного дома монотонно продолжал свою программу, вселяли неподдельный ужас. А финальные слова, повествующие о гибели всего живого, оставляли после себя не просто гнетущее послание, но и набатный звон в душе: «Такого не должно произойти – это страшно, не хочу быть на месте этих людей». К 1984 году угроза Третьей мировой войны казалась настолько реальной, что возникла острая потребность высказаться, донести до мира голосом каждого человека идею о недопустимости человеческой гибели в ядерном пламени.
— «А знаете что?»
— «Я хочу, чтобы большая ядерная бомба упала на землю, и все сдохли» (сериал «Школа» Валерии Гай Германики).
Фраза Ани Носовой из «Школы» — это не просто подростковая провокация, это выражение бессознательного коллективного желания сбросить груз настоящего и начать все с чистого листа, пусть даже ценой тотального разрушения.
Мир 21 века, хоть и не разрушился от атомного взрыва, зато «рухнул» под тяжестью беспрецедентного информационного шума, лицемерия, тревог и обесценивания всего, что раньше казалось незыблемым. То, что некогда тщательно скрывалось под покровом приличий и иллюзий, благодаря интернету и повсеместной трансляции, вывернулось кишками наружу.
С 90-х камеры стали доступнее, появился интернет, а значит все сюжеты в голове можно снимать и выкладывать на всеобщее обозрение. Никто не будет собирать комиссию для рассмотрения социальной важности твоей идеи.
В этот же период людям захотелось нового юмора. Высмеивание не только проблем, на которые сложно повлиять, но и что-то конкретное: глупость отдельного человека, который выразился в своем посте «как-то не так» или задал странный вопрос, откровенный троллинг, шутки, понятные лишь узкому кругу посвященных. Зачастую такой юмор завязывался на конкретном событии или меткой фразе, применимой к множеству ситуаций.
В постиронии уже не было явного намерения высказаться и донести какую-то глубокую мысль, а скорее принять факт действительности и посмеяться над ним, выразив неочевидными словами.
Каждое поколение живет со своим страхом. В 20 веке днем строили фасады светлого будущего, а ночью боялись созданных ими же исполинов. Нам нравится шутить о своем конце. Приятно же думать, что в живых останутся только близкие люди? И вы вместе будете скакать в противогазах в поисках приключений убивая, как в шутерах, зомби на перегонки? Опустошенные города, заросшие природой, ржавые машины — грубая, но правдивая красота мира, пережившего катаклизм. Камуфляжные костюмы с кучей карманов, респираторы, рации, а еще безнаказанно стащить пакет чипсов из заброшенного магазина (если он там, конечно, еще есть), вечное выживание в бандах, возможность стать там лидером. В условиях грядущего хаоса многие мечтают о возможности проявить свои скрытые таланты, мужество, находчивость. И, возможно, наконец избавиться от оков собственной неуверенности, спрятав за маской и защитным костюмом комплексы по поводу внешности. Ведь в этом суровом, новом мире, где на первом месте — выживание и реальная польза обществу, былые стандарты красоты и привлекательности утратят всякий смысл, уступив место практическим навыкам и способности к адаптации. Это фантазия о новом, более простом и понятном мире, где ты главный герой, активный участник грандиозной драмы. Современные медиа и культура поддерживают подобные настроения, делая катастрофу привлекательной идеей.
Мы не просто боимся – мы «играем» со страхом, превращая его в контент, в эстетику, в своего рода психотерапию; вызов или даже предмет гордости за свою «стойкость» перед лицом немыслимого. Срочность и «Carpe Diem» (жить в настоящем): идея «трех лет до конца света», в отличие от «двух веков», невероятно мотивирует. Она становится экзистенциальным дедлайном. Если конец близок, то терять время на бессмысленную суету, которая так угнетает в обычном мире, уже не хочется. Все то, что годами откладывалось «на потом» в бесконечном потоке будней, обретает острую актуальность. Ожидание катастрофы наделяет ценностью каждое мгновение. Не поэтому ли мы так радуемся, увидев в фильме про будущее наш год, и воспринимаем это как отсылку, а не предупреждение от режиссера? Нам нравится знать, что кто-то 40 лет назад предсказал наш год как последний. Это не пугает — это льстит. Например, ближайшие к нам даты: «Терминатор» Джеймса Кэмерона (1984) — действие в 2029 году, где роботы во главе с искусственным интеллектом ведут войну против человечества и «Будет ласковый дождь», когда упомянутые события ядерной зимы наступят 31 декабря 2026 года.
Возможно, все это было для того, чтобы посмеяться над самим собой из прошлого, когда наступит предполагаемая дата, а ничего страшного не случится. Такой вот адреналин. Но а наша любовь к «мемам из будущего» и постапокалипсису — это попытка осмыслить мир, который кажется потерявшим смысл, способ справиться с неопределенностью и тревогами 21 века, превратив их в игру, в иронию, в эстетику или даже в стимул к действию. Может, кто-то успеет закончить книгу, завести блог или просто выспаться до того, как придется протезировать белого медведя и перешивать «archive» шубу из перьев Опиумной птицы. Осталось ждать недолго.