Иногда мне кажется, что я живу в идеально собранном пазле. Большой, сложный, с тысячью деталей. Красивый дом на хорошей улице, муж с престижной работой, дочь-отличница, готовящаяся к университету. Даже кот у нас породистый, сфинкс, который вечно мерзнет и прячется в каминную полку, словно понимая, какую роль он должен играть в этой идиллической картинке. Все детали на месте. Все, кроме одной. Та, что где-то в самом центре, – кривая. И из-за этого весь пазл вот-вот развалится.
Сегодня суббота. Утро началось с того, что я разбила любимую кружку. Не просто уронила, а именно разбила – со звоном, с осколками по всему кухонному полу, с коричневой лужей, растекающейся по идеально вымытой вчера плитке. Я стояла и смотрела на это, на мелкие черепки с синими незабудками, и чувствовала не досаду, а странное, щемящее удовлетворение. Наконец-то. Первая трещина в фасаде.
– Опять за своим? – из спальни донёсся голос Сергея. Не крик, не вопрос – констатация факта, произнесённая с лёгкой, привычной усталостью.
Я не ответила. Подняла два крупных осколка, посмотрела на свое отражение, раздвоенное в битой керамике. Искажённое, незнакомое.
– Мам, ты что, посуду бьёшь на счастье? – из гостиной, не отрываясь от телефона, прокричала дочь Алина. В её голосе была та самая ядовитая смесь подросткового сарказма и вселенской скуки, которая в последнее время сводила меня с ума.
«Нет, дочка, – мысленно парировала я. – Это не на счастье. Это от его полного и тотального отсутствия».
Сергей вышел на кухню. Он был уже одет – дорогие джинсы, поло, пахло дорогим одеколоном. В субботу. Выходной. Он всегда был «при полном параде», даже когда некуда было идти. Возможно, это был его способ напоминать себе и окружающим, кто он есть. Успешный архитектор Сергей Орлов. Мой муж. Человек, который последние пять лет разговаривал со мной исключительно на темы: «Что на ужин?», «Где мои ключи?» и «Ты звонила сантехнику?».
Он посмотрел на осколки, на меня, вздохнул.
– Уберёшь?
– А куда я денусь? – я бросила черепки в мусорное ведро с таким звоном, что он вздрогнул. – Я же тут главная по клинингу и ликвидации последствий бытовых катастроф.
Он промолчал, проигнорировал укол, подошёл к кофемашине. Нажал кнопки. Зашипело, запахло кофе. Настоящим, не тем растворимым, что я пила из своей разбитой кружки. Ещё один ежедневный ритуал, подчёркивающий дистанцию. Его кофе – моя чайная пыль. Его «The New Times» – мои женские романы в электронной книге, которые он с лёгким презрением называл «чтивом для домохозяек».
– Кстати, насчёт катастроф, – сказал он, не глядя на меня, помешивая сахар в своей аристократичной чашке. – Мне в понедельник утром вылет в Санкт-Петербург. Проект. На две недели.
В воздухе повисла пауза. Густая, тягучая. Я перестала вытирать пол, застыв на корточках.
– На две недели? – выдавила я. – Серёж, через десять дней у Алины выпускной. Ты обещал.
– Я знаю. Но это серьёзный контракт. Миллионы. Я не могу его провалить. Ты прекрасно справишься одна.
«Я прекрасно справляюсь одна последние лет десять, дорогой мой», – пронеслось у меня в голове. Но вслух я сказала иное. Спокойно, обезличенно, как диктор автоответчика:
– Хорошо. Я передам Алине, что её выпускной стоит где-то на одном уровне с плановой встречей с сантехником в твоём ежедневнике.
Он наконец повернулся ко мне. В его глазах я увидела не раскаяние, а раздражение. Я нарушила правила игры. Я не просто приняла его вердикт, я его прокомментировала. С сарказмом. А это было не по правилам.
– Не драматизируй, Ольга. Ты всегда всё драматизируешь. Речь идёт о будущем нашей семьи.
– Нашей семьи? – я медленно поднялась с пола, чувствуя, как ноют колени. Возраст. Ещё одна деталь моего пазла. – Нашей семьи, которая состоит из меня, Алины и твоего отражения в зеркале в прихожей? Ты уверен, что мы всё ещё в проекте?
Он отставил чашку. Звук был тревожным, предупредительным.
– Что это значит?
– Это значит, что наша дочь заканчивает школу, разбегается в разные стороны, а мы остаёмся в этом красивом, тихом, стерильном доме. И я не уверена, что знаю тебя. Так же, как ты не уверен, что знаешь меня.
– Мы взрослые люди, Оля. У нас есть обязанности. Не до романтики.
– Речь не о романтике, Сергей! – голос мой дрогнул, предательски. Я ненавидела эту дрожь. – Речь о присутствии. О том, чтобы быть рядом не только на фотографиях в соцсетях! Ты последний раз просто так, без повода, обнял меня? Помнишь, когда?
Он смотрел на меня, и в его глазах я читала непонимание. Искреннее, неподдельное. Он действительно не понимал, о чём я. Для него наш брак был успешным проектом. Дом построен, кредит почти погашен, дочь выращена. Что ещё нужно? Какие объятия? Какие разговоры?
В этот момент в кухню влетела Алина. Шестнадцать лет угловатой грации, дорогой спортивный костюм и наушники на шее, из которых доносилось какое-то шипящее месиво.
– Вы опять ссоритесь? – бросила она, открывая холодильник. – Можно я к Кате ночевать уеду? А то тут как на минном поле.
– Садись завтракать, – автоматически сказала я. – И сними наушники.
– Я не голодна.
– Алина, садись. Завтракать. Семьей. – это произнёс Сергей. Его «отеческий» тон. Тот, что он включал в особо важных случаях.
Алина с вызовом посмотрела на него, но наушники сняла. Уселась, уткнувшись в телефон.
Тишина. Слышно, как тикают часы на кухне – огромные, дизайнерские, подарок Сергея на нашу годовщину. Он ценил вещи, которые отмеряют время. Может, поэтому ему так легко было его тратить – на работу, на проекты, на что угодно, только не на нас.
– Пап, это правда, что ты на выпускной не придёшь? – не глядя на отца, спросила Алина, водя пальцем по экрану.
– Дочка, это очень важная работа…
– Ага, – она коротко фыркнула. – Понятно. Ничего нового. Ладно, я тогда вообще не пойду на этот унылый бал. Поеду с Катей на дачу. Там хоть весело будет.
– Ты пойдёшь на выпускной, – сказал я тихо, но так, что оба повернулись ко мне. – Наденешь то бежевое платье, которое мы с тобой выбирали. Сделаешь причёску. И будешь улыбаться на фотографиях.
– А ты мне прикажешь? – Алина оторвалась от телефона, её глаза сверкали. – Мам, хватит уже строить из себя идеальную семью! Все же видят, что у нас тут цирк шапито! Папа вечно на работе, ты вечно злая и задерганная, а я должна изображать из себя счастливого ребёнка! Мне надоело!
От её слов стало тихо. Не просто тихо, а вакуумно, безвоздушно. Она высказала вслух то, о чём мы молчали годами. Тот самый кривой кусок пазла.
Сергей побледнел.
– Алина, извинись перед матерью.
– А что не так? – она встала, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. – Это правда! Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, мне всё равно? Мне не всё равно! Мне жалко маму! Она как зомби по этому дому ходит! А ты… ты как будто не живешь здесь вовсе. Ты как картинка в рамке. Красиво, но не настоящее.
Она выбежала из кухни. Через секунду мы услышали, как с силой захлопнулась дверь в её комнату.
Сергей стоял, опершись руками о столешницу. Он смотрел в окно, на наш идеально подстриженный газон.
– Вот как она нас видит? – наконец произнёс он. Голос его был глухим, без привычной уверенности.
– Она видит нас такими, какие мы есть, – сказала я. Внутри всё обмякло, будто после долгой болезни. Не было ни злости, ни обиды. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость. – Она не врёт. В отличие от нас.
Он повернулся. Его лицо было другим. Сморщенным, растерянным. Я не видела его таким с тех пор, как мы были молоды, бедны и снимали ту однокомнатную квартиру на окраине, где было тесно, шумно и по-настоящему счастливо.
– И что же мы делаем, Оль? – спросил он. И в этом вопросе не было ни сарказма, ни укора. Только растерянность.
Я посмотрела на осколки в мусорном ведре. На синие незабудки, которые уже никогда не сложатся в целый рисунок.
– Я не знаю, Серёж. Не знаю. Может быть, для начала… перестанем врать. Хотя бы самим себе.
Я подошла к кофемашине. Налила себе чашку его кофе. Настоящего, крепкого, горького. Сделала глоток. Он был отвратителен. Но это был новый вкус. Настоящий.
– Я не поеду в Питер, – тихо сказал он. – Я отменю.
– Нет, – так же тихо ответила я. – Поезжай. Это твоя работа. Твоя отговорка. Твоя крепость. Я не хочу, чтобы ты остался из-за чувства долга. Или из-за скандала.
– А что ты хочешь? – в его голосе снова послышалась знакомая раздражённая нота, но на сей раз она была направлена не на меня, а на ситуацию. На нашу общую неумелость.
Я хочу, чтобы ты захотел остаться. Чтобы ты, глядя на меня, видел не часть интерьера, а женщину. Со сломанными кружками, морщинами, усталостью и какой-то там романтикой в электронной книге. Чтобы наша дочь не чувствовала себя актрисой в плохой пьесе. Чтобы этот дом стал домом, а не выставочным образцом.
Но я не сказала этого. Слишком много. Слишком рано.
– Я хочу, чтобы ты подошёл и обнял меня, – сказала я вместо этого. Просто. Прямо.
Он замер. Секунда. Другая. Потом он медленно, неуверенно, сделал шаг. Ещё один. И обнял меня. Не так, как раньше, в тесной однокомнатке, а как-то по-новому. Неловко. Руки его лежали на моей спине тяжело, будто он забыл, как это делается. Я прижалась лбом к его плечу, к дорогой ткани его поло, и закрыла глаза. Пахло одеколоном. И ещё чем-то старым, знакомым. Тем, что осталось от того парня с окраины.
Мы простояли так, может, минуту. Может, пять. Не важно.
Потом он тихо сказал:
– Я… я вернусь к выпускному. Обещаю. Я выберусь.
– Хорошо, – прошептала я.
Это не было решением. Это не была магическая формула, которая починила бы наш пазл. Пазл, возможно, уже не починить. Может, нужно просто собрать новый. Из других деталей. Более кривых, неидеальных, но настоящих.
Я отстранилась, вытерла глаза – предательски влажные.
– Ладно, – сказала я, делая глоток отвратительного кофе. – Ладно. Поезжай. А я… я тут подумаю. Обо всём.
Он кивнул. В его глазах было что-то новое. Не понимание ещё, но его предвестие. Тень.
Я подошла к шкафу, достала другую кружку. Простую, белую, без изысков. Налила в неё чай. И пошла в комнату к дочери. Стучаться в её дверь. Начинать самый трудный разговор в жизни. С ней. И с собой.
Идеальная жизнь треснула. И сквозь трещину, странное дело, стало видно не пустоту, а какой-то другой, незнакомый, но живой свет.