Второй рассказ из сборника «Тьмасвет»
Лондонский смог, едкий и плотный, въелся в стены, в переплеты книг, в лёгкие. Но в лаборатории на чердаке пахло иначе — парами кислоты, озоном и надеждой. Джон Вентворт, молодой учёный-оптик, вдыхал этот аромат прогресса как фимиам.
Объектив его дагерротипной камеры был направлен на крест колокольни церкви Всех Святых. А серебряная пластина, отполированная до зеркального блеска и обработанная секретным составом собственной разработки, готовилась принять откровение. Казалось, что камера — это алтарь. А учёный — мистик, проводящий ритуал.
Джон верил, что за пеленой видимой реальности скрывается эфир — тонкая материя, вместилище душ, ангелов и чудес. И сегодня он, наверное, единственный жрец разума на Маргарет-стрит в Вестминстере, докажет это.
Экспозиция длилась час. Когда он, наконец, перенёс пластину в тёмную комнату, закрепил в коробке и начал проявлять, обрабатывая парами ртути… Его пальцы задрожали.
Сначала на снимке возникли лишь размытые тени. Потом — проступили очертания. Чёткие, неумолимые, леденящие.
Вместо божественного сияния креста Джон, закончивший процесс, увидел лик. Измождённый, с впалыми щеками и запавшими глазницами. Крылья, когда-то, должно быть, могучие, обуглены и искорежены, словно в чудовищном пожаре. И глаза... Они смотрели прямо на него, и в них была не божественная благодать, а бездонная, вселенская скорбь. Это был ангел. И он умирал, распятый на кресте.
Джон держал в руках не доказательство жизни вечной, а фотографический некролог.
Он попытался представить своё открытие миру. В пыльном зале Королевского общества, под переливчатый гул голосов, он поднял пластину, пытаясь объяснить необъяснимое. В ответ повисло недоуменное молчание, а затем его прорвал сухой, как щепка, смех лорда Чедвика, мецената, оплачивающего проект разработки новой камеры.
— Милый Вентворт, — произнес лорд, подходя к нему и щурясь на изображение. — Вы потратили моё золото, чтобы запечатлеть больную птицу, севшую на крест в дыму смога? Довольно живописно, но я не вижу здесь ничего, кроме дефекта эмульсии и полета фантазии.
Затем Чедвик подхватил учёного под локоть и вывел из зала, шепча на ухо:
— Я вам доверился, а вы меня прилюдно опозорили! Господи, Джон, вы же могли просто прийти ко мне, и мы бы вместе всё обдумали. Молчите! Это дело сильно ударит по нам обоим. Не говоря уже о том, что церковь не станет терпеть подобное богохульство.
Заголовки вечерних газет вышли едкими: «Безумец Вентворт и его дымный призрак!». Научное сообщество, которое Джон боготворил, отвернулось от него, как от прокаженного. Мир, который он хотел поразить, осмеял его. Но это было ничто по сравнению с тем холодом, что поселился у него внутри.
Он сидел один в своей лаборатории. Тусклый газовый рожок отбрасывал на стены дрожащие тени, превращая святилище в склеп. Пластина и фотография лежали перед ним. Ангел смотрел на него. И в этом взгляде Джон читал приговор. Он, фанатик разума, нашёл последнее, самое главное доказательство — доказательство смерти божественного. Свет науки не озарил мир, а выжег в нем последние островки чуда, обнажив голую, безотрадную пустоту. Он искал свет и нашёл лишь предсмертные судороги.
Он зажёг свечу. Пламя затрепетало, его живой, теплый свет заплясал на холодной, полированной поверхности серебра.
Джон посмотрел в окно, на едва видимый на фоне тёмного неба крест.
— Прости, — прошептал он, не зная, к кому обращается — к ангелу, к Богу или к той наивной части своей души, что только что умерла.
Он поднёс край пластинки к огню. Слой амальгамы на пластинке зашипел, почернел. Изображение стало коробиться, таять. Первыми исчезли глаза, полные немой скорби. Затем — обугленные крылья. Через мгновение от величайшего откровения не осталось ничего, кроме бесформенного, почерневшего комка.
Джон бросил пластинку в целую кучу точно таких же пластин, с выжженной до черноты стороной. Металл жалобно звякнул.
Учёный подошёл к окну, отворил его. Глоток смога ударил в лёгкие. Лондон лежал внизу, окутанный привычной пеленой с мерцающим аккомпанементом газовых фонарей. Мир не изменился. Он просто стал таким, каким его и сделал прогресс — безбожным, практичным, серым. В нём не осталось ни света, ни тьмы. Лишь бесконечная, равнодушная пустота.
_____
Сборник «Тьмасвет»: ДЗЕН | Author.today
Подписаться: Telegram | Группа VK | ДЗЕН | Author.Today
