'Идеальный отдых — точить ножи в тишине'

Заслуженный артист России Владимир Борисов встречает меня на служебном входе в липецкий академический театр. Занятые ремонтом рабочие узнают его и просят разрешения вместе сфотографироваться. 'Дома не поверят, кого я сегодня видел', говорит один из них. Эта сцена — лучшее подтверждение того, что роль Обломова в новом спектакле лауреата Государственной премии РФ Александра Баргмана стала для Борисова ещё одной творческой удачей. — Владимир Николаевич, не страшно ли было браться за такую роль, зная, что каждый зритель ещё со школы держит в голове свой образ Ильи Ильича? — Знаете, каких-то особых страхов не было. Я очень доверяю нашему режиссёру Александру Львовичу Баргману. Он не просто ставит задачи. Он сам артист, тонко чувствует нас, между нами нет панибратства, но есть понимание. Он пришёл к нам с очень чётким видением героя, и оно сразу практически совпало с моим внутренним ощущением Обломова. — А в чём оно заключалось? Ведь для многих Обломов — это просто ленивый барин. — Мы с режиссёром сразу отказались от литературного штампа советских времён, от этого образа 'порочного помещика-бездельника'. Это упрощение, дань идеологии. На самом деле Обломов — человек мыслящий. Он, если вдуматься, опередил время. Для меня Обломов — философ, который интуитивно понял абсурдность суеты. Он не просто лежит на диване — он сопротивляется. Сопротивляется карьеризму Штольца, пустоте светских визитов, всей этой бессмысленной беготне. В каждом мужчине, если глубоко копнуть, живут и Обломов, и Штольц. Два полюса. В ком-то больше одного, в ком-то — другого. Это единство и борьба противоположностей. И главная драма — не в том, кто победит, а в том, что они не могут договориться. — Вы искали какие-то референсы? Может быть вдохновляли кинофильмы, другие спектакли? — Пожалуй, нет. Я больше искал черты Обломова в себе. Когда начинаешь постигать актёрское ремесло, тебя учат по методу Станиславского: 'я в предлагаемых обстоятельствах'. Ты должен спрашивать себя: 'А что бы я делал на его месте?' И, честно говоря, обломовских черт во мне нашлось немало. — В чём была главная сложность, 'нерв' этой роли? — Сложно передать все эти внутренние метания, гамму эмоций. Объяснить это обычному человеку бывает трудно. Вот разгрузить вагон с углём — это физический труд, он понятен. А как передать внутреннюю борьбу? Внутренний вихрь, который бушует в человеке, внешне абсолютно статичном. Это невидимая работа. Но поскольку роль мне близка, работать было интересно. — Физически сложно было играть эти 'качели' от апатии до страсти к Ольге? — Мне лично — нет. Бегать по сцене гораздо тяжелее. У меня есть спектакли, которые физически выматывают куда больше. А вот валяться в депрессии и при этом гореть внутри... это тоже по-своему тяжело. Спектакль начинается ещё до третьего звонка — зритель заходит и видит уже лежащего Обломова. И лежать неподвижно, но при этом жить на сцене, чтобы зритель видел не тело на диване, а душу на распутье — в этом своя сложность. С первой минуты нужно установить прочный контакт с залом, вести его через эту статику, чтобы он не заскучал, а, наоборот, заглянул в самые потаённые уголки обломовской души. — Роману Гончарова более 165 лет. Почему сегодняшний зритель сопереживает Обломову? — На мой взгляд, глобально, суть человека, его психология не меняется тысячелетиями. Меняются внешние обстоятельства — был феодализм, стал капитализм, — а человек остаётся прежним. И Обломов — это характер, который был и до революции, есть и сейчас. Его душевные терзания понятны. Зрители ищут параллели: 'О, у меня знакомый такой же!' или 'Да это же про моего мужа!'. Оказывается, он не просто ленится, а его что-то гложет, терзает. Возникает эмпатия. Все мы в какой-то момент становимся Обломовыми. Мы живём в эпоху тотального успеха, самореализации, бесконечного спринта. Тебе кричат: 'Будь лучше! Достигай! Успевай!' А что если ты не хочешь бежать? Если твоя душа просит покоя, осмысленности, а не количества лайков? Обломов — это голос нашей уставшей совести. Он поднимает те самые экзистенциальные вопросы: а зачем вся эта беготня? Что такое настоящая жизнь? И зритель, глядя на него, вдруг узнаёт в нём частичку себя. Не парадного, что бежит по карьерной лестнице, а того уставшего, который втайне мечтает просто остановиться. — На ваш взгляд, о чём спектакль? О выборе? О страхе перед реальностью? О любви? — Безусловно, в нём много слоёв и подтекстов. Я могу немного расходиться с режиссёром, но мне кажется, что помимо конфликта человека и общества там есть очень важная и редко поднимаемая тема — мужская любовь. Мы часто видим женские метания на сцене, а вот что творится в душе мужчины, когда он переживает сильные чувства? 'Мужчины не плачут', 'мы должны быть сильными' — это навязанные общественным мнением стереотипы. А тут показаны сомнения: 'Могу ли я любить? Достоин ли я такой любви? Не погубит ли она тот последний островок покоя, что у меня есть?'. Мне, как человеку, которому это не всегда свойственно, было очень интересно 'нырнуть' в эти переживания. О театре и актёрском пути — Вы служите в Липецком академическом театре уже много лет. Как изменился за это время сам театр и его зрители? — Липчане стали ходить в театр чаще. В зале много молодёжи, школьников. Особенно после ковида возник огромный всплеск интереса — люди соскучились по живому контакту с актёрами, совместному эмоциональному переживанию. Мне кажется, зрителям не хватает в современном кино настоящих глубоких человеческих историй, и они идут за ними в театр. А в целом публика не меняется. Меняется мир вокруг неё. Меняется театр как пространство, становясь более комфортным. Меняется репертуар. Вообще, учёные говорят, что постоянные театралы — это всего 5% населения любого города. Остальные приходят раз в пять-десять лет или вообще несколько раз в жизни по большим праздникам души. Наши постоянные зрители по-прежнему с нами — и это радует. — Чувствуете ли вы энергетику зала? Может ли она повлиять на игру? — О, да! Бывают спектакли, которые играешь будто на выдохе, а зал отвечает таким напряжённым вниманием, тишиной. Или наоборот, когда кто-то в сердцах выкрикнет: 'Да что ж он делает!', порой даже не особо стесняясь в выражениях. Такая непосредственность очень трогает. Человека проняло, задело за живое. Значит, он не просто развлекается, а проживает историю вместе с тобой. Энергия зрителей здорово подпитывает. — У вас очень разноплановые роли. К какому амплуа вы себя относите или же, наоборот, считаете, что актёр должен находиться вне рамок? — Амплуа — это приговор артисту. До революции было так: 'герой-любовник', 'комик', 'трагик'. Режиссёр приезжает, видит тебя в одной роли — и всё, ты заперт в этой клетке. 'А, ты хорошо играешь отрицательных героев — вот тебе пожизненная путёвка в негодяи'. Мы это видим сейчас в сериалах. С одной стороны, артист работает, с другой — он в заложниках у образа. Я хочу быть разным. Я боюсь самоповторов. Каждая сыгранная роль — это новая жизнь, ещё один шанс понять другого человека. Ошибаться — это тоже опыт. Только так можно расти. Поэтому чем больше разных ролей, тем лучше. Артист должен быть разным. — Бывало, что от каких-то ролей отказывались, а потом жалели? — Мы люди подневольные, отказываться от ролей права не имеем. Иногда пытался убедить режиссёра: 'Это не моё, давайте лучше вот того сыграю'. Но режиссёры часто бывают непреклонны. Не то чтобы жалеешь, но бывает, не чувствуешь потенциала или возраст не подходит. В каких-то ролях уже неуютно себя чувствуешь, понимаешь, что должен быть моложе. Но отказываться нельзя. — Какие работы считаете своей важной творческой вехой? — Не могу выделить. Роли — это мои дети, невозможно выделить любимого. Да, есть более удачные, есть менее. Они все разные, ко всем разный подход. Знаковыми бывают работы с режиссёрами, художниками, открывающими в тебе что-то новое. — Александр Баргман считает, что Обломов — герой нашего времени. А каких ещё сыгранных вами персонажей можно так назвать? — Мне очень близок старый спектакль Сергея Бобровского 'Месье Амилькар' по пьесе Ива Жамиака 'Человек, который платит'. Там герой, у которого есть деньги, покупает себе семью, друзей, любовь. И мы сегодня приходим к тому, что всё можно купить, но это не делает нас счастливыми. Мы по-прежнему одиноки наедине с собой. Как ни парадоксально, чем больше список 'друзей' в соцсетях, тем острее чувствуешь одиночество. — Современная драматургия вам интересна? — Почему все возвращаются к классике? Потому что она прошла проверку на прочность временем. Она вечна. А современная драматургия… она пока в поиске. Пишут много, но это часто точечные, камерные истории. Глобального 'героя нашего времени', как Печорин или даже персонажи Вампилова, пока нет. Современная пьеса — это всегда эксперимент, попытка нащупать пульс эпохи. Я открыт для экспериментов, но это как ходить по тонкому льду — страшно, но заманчиво. — Что для вас значит звание 'Заслуженный артист России'? — Это не индульгенция и не финишная лента. Оно ничего кардинально не меняет. Разве что чуть-чуть финансово. Я был артистом и остался артистом. От этого я лучше играть не стал. Доказывать всё равно приходится на сцене каждый раз. Это, скорее, некая формальность, знак возраста. Приятнее, конечно, когда с тобой общаются на 'ты', но смотрю в зеркало — понимаю, что уже можно и на 'вы'. — Возникает желание поделиться опытом с молодыми коллегами, стать неким ментором? — Помочь, если обратятся — помогу. А так — нет. Актёрская профессия — штучная. Человек сам должен изнутри к чему-то прийти. Можно что-то посоветовать: 'Посмотри вот это, может, будет интересно'. Но это всегда субъективно. Я могу подсказать, но не факт, что это поможет. Человек сам должен развиваться, сам проходить свой путь. О личном — Как вам удаётся отделять себя от персонажа и сохранять своё 'я'? — Бывает, что с репетиции приходишь и ещё долго находишься в образе. Особенно ближе к премьере. Но если с ним полностью слиться — в психушку можно попасть. Нас учат техникам разделения. Это как в кукольном театре: вот персонаж, а вот я. Отыграл — и убрал куклу на полку. У нас сегодня комедия, завтра трагедия — надо уметь переключаться. Со временем маска из явной превращается в невидимую, но она есть. А вот если маска прирастёт к лицу — это болезнь, профессиональная деформация. — Как перезагружаетесь? Есть хобби? — Жена подарила станочек для заточки ножей — это моя медитация. У меня есть коллекция, в основном в ней кухонные и складные ножи. Не какие-то баснословно дорогие, а те, что просто понравились по форме. Все они в работе. Если кто-то попросит наточить — с удовольствием. Свои уже все переточил по много раз, а тут новый нож, с зазубринами — вот это задача! Есть что-то гипнотическое в этом процессе: ровный звук, брусок, лезвие… Мысли успокаиваются, душа отдыхает. — Быть артистом в региональном театре — это осознанный выбор? — Да. А зачем в Москву ехать? За славой и деньгами? Но настоящего успеха добиваются единицы. А здесь я могу сыграть то, что в Москве мне никогда не предложат. В кино, сериалы я специально не рвусь. Мне привычнее сцена. Если бы предложили — рассмотрел бы, но сам не ищу. — Если бы не театр, кем бы могли стать? — Не знаю. Наверное, военным. Предлагали остаться в армии по контракту, очень настаивали. Это были тяжёлые 90-е. Или пошёл бы на завод — я же слесарь по диплому, даже в конкурсах по токарному делу участвовал. Железки мне всегда нравились. Но заводы тогда развалились. К счастью, всё сложилось как сложилось. Я не рвался в актёры, просто случайно попал в театр и меня сразу захлестнуло. — Что для вас главное в жизни вне театра? Какие простые радости цените? — Моя дочь как-то в детстве спросила: 'Пап, а почему другие родители дома танцуют, поют, а ты нет?' А я ей ответил: 'Я на работе за день так напоюсь и напляшусь, что дома хочется просто отдохнуть'. Когда постоянно находишься в эмоциональном потоке, начинаешь от этого уставать, твоё подсознание работает круглосуточно. Поэтому идеальный отдых — это побыть в тишине наедине со своими мыслями.