Дождь в Атриуме-Сити не был водой. Это была жидкая грязь, смешанная с выбросами химических заводов и статическим электричеством от неоновых рекламных баннеров, покрывавших небоскрёбы до самого низа. Он разъедал одежду, оставлял жёлтые потёки на хромированных фасадах и заставлял чипы дешёвых киберимплантов коротить. Я стоял под ржавым козырьком старого офисного центра и курил синтетическую сигарету, вкус которой напоминал жжённую пластмассу с ментолом. Ждал клиентку.
Она появилась из полумрака переулка, как призрак. Длинное платье цвета увядшей розы, намокшее на плечах, и прозрачный пластиковый плащ. Но не это привлекло внимание. Её лицо было работой мастера. Дорогой, биосовместимый керамический композит, идеальная симметрия, большие глаза с вертикальными зрачками, как у сиамской кошки. И ни единой эмоции. Маска аристократки с Золотых Уровней.
— Леонов? — её голос был тихим и ровным, как гул системы вентиляции.
— Он самый, — я кивнул, швырнул окурок в лужу, где тот с шипением погас. — Входите. Здесь не настолько грязно, как кажется.
Мой офис был таким же, как и тысяча других в этом городе-трущобе: потертый ковер, запах старого кондиционера и дезинфицирующего средства, металлический стол и пара стульев. Единственная роскошь — настоящий, а не голографический, кофейный аппарат. Я налил два стаканчика. Она взяла свой, но не пила, лишь обхватила длинными пальцами с перламутровыми ногтями.
— Мне нужна одна вещь, — сказала она, не глядя на меня. — Не информация. Не человек. Вещь.
— Вещи я тоже иногда нахожу. Что именно?
— Зверь. Стеклянный зверь.
Я медленно поставил свой стакан.
— Уточните.
— Это артефакт. Докибернетической эпохи. Говорят, он сделан из жидкого стекла, которое держит форму. Он… жив. В своём роде. Он чувствует.
В её голосе впервые появились нотки чего-то, кроме холодной вежливости. Одёрганность? Страсть? Я не мог понять.
— И кто-то его у вас украл?
— Нет. Я его… потеряла. В Нижнем Городе.
Я свистнул. Нижний Город — это не географическое место. Это состояние. Сеть тоннелей, заброшенных станций метро, канализационных коллекторов и руин старых фабрик, куда не доходил даже грязный свет неона. Там жили те, кого город выплюнул. Мутанты от плохой радиации и дешёвых имплантов, банды синти-головорезов, фанатики культа Ржавого Бога. Искать там что-то — всё равно что играть в русскую рулетку с обоймой, полной патронов.
— Зачем аристократке с Золотых Уровней спускаться в Нижний Город? — спросил я.
Её кошачьи зрачки сузились в щёлочки.
— Это не ваше дело. Ваше дело — найти. Я заплачу. Пятьдесят тысяч крипто-кредитов.
Сумма была такой, что у меня перехватило дыхание. За эти деньги можно было купить новый позвоночник с титановыми позвонками и на год забыть о синтетической еде.
— Почему я? — спросил я. — У вас наверняка есть свои люди.
— Мои «люди» там не выживут. Они сияют. А вы… — её взгляд скользнул по моей поношенной кожаной куртке, по шраму на щеке, — вы уже давно не сияете. Вы знаете грязь. Вы в ней живёте.
Лучшего комплимента мне никто не делал.
— Описание? — коротко спросил я, включая свой нейроинтерфейс. В воздухе передо мной замигал голубой экран.
— Он небольшой. Размером с кошку. Форма… изменчива. Но чаще всего его видели в форме лисицы или хорька. Он состоит из миллиардов стеклянных шариков, которые движутся, как жидкость, но держат форму. Он отражает свет. Все виды света. Даже тот, что невидим для глаза.
— И как он себя ведёт?
— Он боится. Он прячется. И он… впитывает эмоции. Как губка. Если рядом страх, он становится хрупким и острым. Если радость… он может светиться изнутри.
Словно камертон, который резонирует с чужими чувствами. Странная игрушка для аристократки.
— Я найду его, — сказал я, выводя контракт на экран. — Но условия мои. Половина сейчас. Остальное — по результату. И никакого слежения. Я исчезну там внизу, и вы не будете меня беспокоить. Если через 72 часа я не выйду на связь, считайте меня мёртвым.
Она без колебаний приложила палец со встроенным сканером ДНК к экрану. На мой счёт поступила сумма.
— Как его зовут? У артефакта.
— У него нет имени. Но тот, кто создал его, называл его «Аналект».
---
Спуск в Нижний Город был похож на путешествие в прошлое, в те времена, когда город ещё не научился притворяться чистым. Лифт скрипел и проваливался в темноту. Воздух становился густым, влажным и тяжёлым, пахнущим ржавчиной, плесенью и чем-то ещё — озоном от незаземлённых проводов и сладковатым запахом гниющей органики.
Я вышел на заброшенной платформе, которую местные называли «Призрачный вокзал». Здесь было царство полумрака, разбавленного кострами в жестяных бочках и тусклым свечением грибниц, растущих на стенах. Где-то капала вода. Где-то слышались отголоски чужих разговоров.
Мои первые два дня были потрачены впустую. Я показывал голограмму Зверя, составленную со слов клиентки, обитателям дна. Одни плевались и крестились (старая привычка, доставшаяся от предков). Другие смотрели с алчным блеском в глазах. Третьи — с животным страхом.
«Призрак», — шептали одни. «Осколок старого мира», — говорили другие. «Он кусается. Стеклом. Оставляет зазубренные раны, которые не заживают».
На третий день, когда мои запасы пищи и энергии были на исходе, я наткнулся на след. В одном из тоннелей, где стены были покрыты странными, фосфоресцирующими граффити, я нашёл лужу… нет, не воды. Это были крошечные стеклянные шарики, размером с песчинку. Они лежали на полу, слабо отражая свет моего фонаря. Я потянулся к ним, но едва коснулся пальцем, как шарики пришли в движение, слились в единую струйку и утекли в трещину в стене, словно ртуть
Моё сердце забилось чаще. Он был здесь.
Я шёл по этому следу, как охотник, крадучись и приглушив дыхание. След привёл меня в огромный зал, который когда-то был машинным отделением старой ТЭЦ. Теперь это было место собрания. В центре, на ржавой цистерне, сидел Аналект.
Он был похож на лисицу. Но не на живую, а на скульптуру, сделанную из чистейшего хрусталя и расплавленного света. Его тело переливалось, миллиарды граней ловили отсветы далёких огней и отбрасывали на стены радужные зайчики. Он был невероятно красив. И совершенно неподвижен.
Вокруг него, полукругом, сидели дети. Оборванные, грязные, с бледными лицами и слишком взрослыми глазами. Они не шумели. Они просто смотрели на него. И что-то происходило. Я видел, как стеклянная шкурка Зверя слабо пульсировала, меняя оттенки. От ледяного синего к тёпллу янтарному, потом к нежно-розовому.
Он впитывал их эмоции. Их скудную, выстраданную радость от этого крошечного чуда. И отдавал им свет. Он был их тайной батарейкой надежды в этом аду.
И тут я всё понял. Понял, почему аристократка так хочет его заполучить. Это был не просто артефакт. Это была машина по переработке чувств. На Золотых Уровнях, где все эмоции просчитаны и поставлены на службу эффективности, такая вещь была бы бесценна. Она могла бы качать чистую, незамутнённую радость, как нефть. Или, наоборот, сбрасывать в него свой собственный яд, свои страхи и психозы, очищаясь. Он был живым фильтром. Игрушкой для пресыщенных небожителей.
Я стоял в тени и смотрел. Смотрел, как дети шепчутся со стеклянным зверем, как один мальчик, не боясь, протянул руку и коснулся его бока. Стекло не стало острым. Оно осталось гладким и тёплым. Аналект мягко ткнулся мордой в его ладонь, и его тело засветилось изнутри ровным, золотистым светом.
Клиентка заплатила мне за вещь. Она не сказала, что эта вещь может быть счастлива здесь, в грязи, с этими детьми. Она не сказала, что, забрав его, я убью этот хрупкий свет.
Я сделал шаг из тени. Дети встревоженно обернулись. Аналект замер, его свет померк, сменившись на тревожный фиолетовый. Он почуял мой внутренний конфликт. Жадность и цинизм боролись во мне с чем-то старым, что я считал давно мёртвым.
Я достал из кармана портативный излучатель электромагнитных импульсов, «глушилку». Одно нажатие — и вся незаконная электроника в округе, включая мои собственные импланты, выйдет из строя. Аналект, будучи докибернетическим артефактом, уцелеет.
Я посмотрел на Зверя. Он смотрел на меня своими бездонными стеклянными глазами. И в них, как в зеркалах, я увидел своё отражение. Искажённое, разбитое на тысячи осколков. Но всё ещё человеческое.
— Беги, — тихо сказал я.
Дeти не поняли. Аналект — понял. Его форма дрогнула, распалась на рои сверкающих частиц, и он, как серебристый ручей, устремился в вентиляционную шахту, рассыпаясь на ходу и исчезая в темноте.
Я развернулся и пошёл прочь. Наверх. В дождь из жидкой грязи.
Через час я вышел на связь с клиенткой. Её голограмма возникла в моём разгромленном офисе. Её маска была безупречна, но в кошачьих глазах бушевала буря.
— Ну? — одно слово, острое, как лезвие.
— Он ушёл, — ответил я, закуривая очередную отраву. — Глубже, чем я мог спуститься. Вероятно, его уничтожила какая-то банда. Я нашел только это.
Я протянул к камере горсть тех самых стеклянных шариков, которые собрал в тоннеле. Они были мёртвыми и тусклыми.
Она смотрела на них несколько секунд, её лицо было непроницаемым. Потом связь прервалась.
Она не заплатила мне вторую половину. Но я был жив. Я подошёл к окну. Дождь стучал по стеклу, смывая грязь. Где-то там, глубоко под городом, в царстве ржавчины и тьмы, светился маленький стеклянный зверь, впитывая скудную радость брошенных детей. И впервые за долгие годы в этом проклятом городе я почувствовал что-то, кроме тяжести в груди. Небольшой, тёплый огонёк. Почти как надежда.