Моя бабушка по отцу жила в Крымской. Сначала это была станица, и мы с отцом ехали поездом в два захода. Сначала нас тащил электрический локомотив, затем, где-то под Краснодаром, электричество кончалось, и поезд волок обычный маневровый тепловозик, урча дизелем и извергая вонючий солярочный дым. Помню, отец вышел покурить в тамбур последнего вагона, и я видел, как на путях растут красные маки, колышась от поднятого ветра. С малых лет у меня осталось ощущение какой-то чудесной страны. В ней был жаркий, сухой городок с маленькой станцией и сквериком, от которого шла улица. Нас встречала бабушка с коляской. В коляску отправлялись наши рюкзаки. Коляску волокли по очереди отец и я. Затем, у магазина, не доезжая до автостанции, мы поворачивали направо. Потом опять направо, мимо нефтяной вышки, которая на моей памяти постоянно качала из скважины. Улица долго была незаасфальтированной, пыльной. По ней справа и слева стояли мазанки. Хотя нет, только слева. Справа, за забором, было поле. И оттуда неслись гудки локомотивов и шум железной дороги. Справа был только дом Сергея - моего друга детства.
Калитка у бабушки была зеленого цвета. Через нее можно было перелезть при желании. За калиткой, справа, рос здоровенный орех, бабушка с него собирала пару корзин орехов каждый год. За ним - сарайчик. Внутри стояла еще одна коляска, два шкафа, всяческие мелочи - от пустых банок и ножа для прививок, до садовой литературы (бабушка была ученицей Мичурина и долгие годы работала на опытной станции селекции на Брухариной горе). Затем был кран с водой, укрытый от морозов в коробе с опилками, росли розы, потом, если смотреть дальше - калитка к соседке, Эмилии Ивановне и, наконец, белая стена и окошко. За окошком - деревянная стенка, веранда. Дверь - синяя. И пол вровень с улицей. Там кухонька - стол, плита, два ведра с водой (воду часто отключали), здоровенный сундук, на котором можно было спать (и спали, я думаю, в прежние времена). Занавеска в закуток, где хранились запасы еды в больших емкостях, закрытых крышками от мышей, пахли рыбой отцовские рыболовные принадлежности и хранилась всяческая посуда. В основной дом-мазанку вели две двери. Одна капитальная, утепленная, обитая дермантином, закрывающаяся ключом. Другая - внутренняя, сколоченная из досок. Вторая вела в темную комнату. Окно выходило как раз на закуток, отделенный занавеской, так что света там почти не было. Там стояли печь и два старинных шкафа 19 века, раскладушка и рукомойник. Пахло по особенному. Травами, пылью, и еще каким-то терпким запахом. Из темной комнаты можно было попасть в гостиную Там стоял диван у стены, круглый стол с высокой вазой. Справа - радиола, которая давно не работала, а на ней - мраморная сова-светильник, которая не светила. И обычный одежный шкаф двадцатых годов с двумя дверцами и маленьким окошком наверху. Напротив - шкафы годов пятидесятых. С книгами. На них стояла глиняная крашеная фигура Гекльберри Финна, на стене висели "Утро в сосновом лесу" Шишкина и "Девятый вал" Айвазовского. Слева, у окна было старинное трюмо, на котором была кружевная салфетка и полка с набором мраморных слоников. У окна - кресло, будто бы взятое из какой-то библиотеки и неработающий телевизор, на который бабушка клала ноги, когда отдыхала. За креслом - старинная этажерка с книгами Гоголя, Толстого, Гончарова - все дореволюционные издания. Далее, за занавеской была собственно бабушкина комната: на левой стене висел ковер, под ним - пружинная кровать с матрасом. Напротив - шкафчик и шкатулка с зеркалом. У дальнего окна - стол раннего советского времени, в углу - перекидной металлический календарь, который нужно было крутить, чтобы выскочило очередное число. Да, а на стене - Иван царевич и серый волк Васнецова.
Когда мы приезжали, отец с женой спали на диване, я - в темной комнате. Я ее боялся, эту комнату. Когда я спрашивал о ней отца, он только плечами пожимал, и только сказал однажды, что в этой комнате умер его отец.
Бабушка с утра готовила кашу. Мы носили ведра. Помойное - выливали около банной кабинки - там когда-то был колодец, а стала бездонная дыра, частично закрытая бетоном с ржавым ручным насосом. Чистую воду - носили от крана. И старались успеть, пока вода не кончится - вся улица утром пускалась в безудержный полив.
Вечерами собирались на кухне, за столом со старинными стульями. Из стены торчала лампочка. Я сидел у холодильника, опираясь спиной на него, у самой лампочки, и мне буквально в лицо из кубанской ночи летели всяческие караморы.
Мылись мы в баньке, набрав и подогрев на газу воду.
Приезжали мы к черешне, каждый год. Нужно было обобрать деревья. Их было пять: бело-красная, просто красная и какая-то особая, большая. Всё это бабушка возила на станцию и там продавала, когда мимо Крымской поезда шли на Новороссийск.
Улица звалась улицей Героев. Уже потом узнал, что в том числе в честь деда, подполковника Беличенко Николая Григорьевича, который был командиром 807 ШАП и, уйдя в отставку, поселился в станице Крымской. Колхоз выделил ему дом и землю. Дом построили всем миром буквально за день: это был турлуф: плетень, обмазанный глиной. Уже потом, спустя время, бабушка покрыла крышу шифером. Продала полдома и на эти деньги провела газ и воду. А соседями стали Эмилия Ивановна с Федором. Потом они построили себе большой дом из пеноблоков и свою половину стали больше использовать для хозяйственных нужд.
Кроме сбора черешни бабушка загружала нас работой. Мы копали огород, рыли канавы, пилили сухие ветви, в общем - делали все, что делают люди, живущие на земле, в частном доме. Каждый свой приезд я начинал с набега на грядки с клубникой. Бабушка с ворчанием дергала меня с этих грядок и кормила клубникой с сахаром и молоком. А еще пекла вареники с вишнями. До сих пор помню их вкус.
В свободное время играли в лото. Желтые кружочки бабушка хранила в банке из-под осетровой икры, бочонки - в холщовом мешочке. Играть могли целыми вечерами.
Виноград, который рос около двери - изабеллу, бабушка использовала исключительно на вино - для еды он не годился.
Отец исполнял каждый год обязательную программу. Сначала мы с ним ездили на курган. Карагодеуашх - так он назывался. Когда-то Евгений Дмитриевич Фелицын выкопал там меотского вождя и жрицу. Украшения попали во все сборники и сейчас выставляются в Эрмитаже. А мы приезжали, залезали наверх, до геодезического триангуляционного знака, разводили маленький костерок и сидели, смотря на гору Свинцовую - она была самая высокая в крае и возвышалась над остальными.
"А в том кургане встретились века:
летит копье и крошится кираса,
и дремлет сталь татарского клинка,
и каменные кости кипчака
просечены осколками фугаса."
Так написал отец, который провел детство в здешних местах и прекрасно помнил на что были похожи поля вокруг Крымской после боёв.
С курганом вышла нехорошая история. Памятник федерального значения, его в восьмидесятых раздербанили археологи, ничего толком не нашли, да так и уехали, оставив на месте кургана непонятные бугры, зарастающие сейчас травой. Отец, как увидел это безобразие, посерел лицом, пытался что-то сделать, но всё впустую. И сейчас кургана нет.
Вторым пунктом программы была рыбалка. На рыбалку мы ездили на Варнавинское водохранилище. Его сделали, затопив лес. Какие-то деревья остались торчать мертвыми сучьями, и отец привязывал к ним лодку. Был случай, когда отец, надегустировавшись бабушкиного вина, забыл всю прикормку и червей, и мы ловили карася, натурально, на оладьи. Наловили хорошо, между прочим.
А вот третьим пунктом были горы. Отец с самых юных лет ходил одним и тем же маршрутом: доезжал до Табаксовхоза, оттуда пешком через поля до брошенного хутора Николаевского, а дальше - по дороге, которая поднималась на Свинцовую В какой-то момент мы сворачивали влево и начинали карабкаться в гору.
В тот раз, после нашего приезда зарядили дожди. Дождь, казалось бы, дело безобидное. Но это не в том случае, когда ты в горах. Мы поднялись на вершину Свинцовой в достаточно ясную погоду. Вышли на "лысый" участок горы, прямо в царство цветов. Преобладал синий цвет. Комаров сбивал ветер и мы пили воду с сахаром и любовались на силуэты гор. Затем дошли до горной щели и набрали воды из источника. Дальше путь шел по хребтине, тоже лысой с левой стороны, с правой росли дубы и заросли скумпий. Там был небольшой достаточно ровный участок, где отец всегда ставил палатку. Под ветвями большого дуба. Напротив были выложены камни очага. Отец ходил здесь лет тридцать, каждый год, как приезжал. Это было для него как необходимая перезагрузка, как сейчас понимаю. Скелеты консервных банок, проржавелые насквозь, торчали в кустарнике. Там, где склон становился почти отвесным. Справа подобраться к нашему лагерю было невозможно. Сзади и спереди - тоже проблематично. Оставался проход, выходивший на лысую часть склона. Там отец обожал темными вечерами пить чай из алюминиевой кружки и слушать цикад, которые стрекотали так сильно, волнами, что слышно было, наверное, в Новороссийске. Они замолкали часа в два - когда начиналась собираться роса на траве.
В этот раз было не как обычно. Отец вышел сидеть на склоне и тут ливанул дождь. Он еле успел запрыгнуть в палатку. Гром грохотал такой, что уши глохли, ослепительный белый свет молний слепил, как прожектор. Каждый раз казалось, что попадет прямо в нас. Палатка быстро потекла по швам, к утру мы были мокрые. Вода набралась везде, в том числе в котелке с едой, который отец предусмотрительно повесил на дерево. С утра воду мы слили, еду разогрели и пустились в дорогу.
Двенадцать раз мы переходили в конец озверевшую горную речку. Там, где раньше было сухо, шли мутные потоки. Где раньше переходили по камням, было почти по пояс. Размокшие горные склоны - это нечто, даже когда идешь в рифленых горных ботинках. Глина скользит, камни выворачиваются, а вода, казалось, падает отовсюду - сверху, снизу, с боков. Обычно вторую ночевку мы делали на берегу реки, на возвышении, где росли лопухи и была когда-то база партизанского отряда "За родину", но теперь не рискнули. Мокрые, грязные, загнанные вконец, мы вышли на жердевку - стратегическую дорогу в горах, которую прокладывали по слухам еще при Ермолове. Неожиданно перед нами выросла, как призрак, огромная белая собака. Стояла и просто внимательно смотрела на нас. Но отец сбился с шага и застыл. И дернул мне рукой, чтобы я тоже замер.
Следом появился пастух - худой дядька в штормовке, брезентовых брюках, заправленных в кирзачи, с неизменной сигаретой в углу рта, с расслабленно-веселым выражением пронзительно синих глаз, таких синих, что взгляд его казался зловещим.
-Дожди в горах, - заметил он степенно.
-Дожди, - согласился отец, и они заговорили обстоятельно и уважительно друг к другу, как умеют выросшие на природе люди, готовые поделиться тысячью важных наблюдений о мире. Собака, увидев, что опасности от нас нет, зевнула и села, подставив лобастую голову под руку хозяина.
Потом мы расстались, стадо прошло мимо нас в обратном направлении, обдавая кислым запахом мокрой шерсти, а отец упорно зашагал в сторону Кабардинского перевала.
На перевале стояли ветрогенераторы. Мимо них проползали облака, почти задевая склон. А внизу было море. Огромное и открытое, как книга. Мы дошли.
Уже потом, когда на перекладных мы добрались до мыса Пенай, где работал на маяке приятель отца, Анатолий Шинкаренко, тот нас встретил смехом, потрясая какой-то бумагой.
-Мне прислали телеграмму.
-Какую?
-Подтвердите прибытие полковника Беличенко с сыном...
"Ну, бабушка", - подумал я.
Через несколько дней мы возвращались в Крымскую автобусом из Новороссийска.