Коллеги, пациенты и просто заглянувшие на огонёк любители книжной пыли! С вами профессор Азат Асадуллин, и у нас с вами воскресенье. А значит, время послеобеденной рубрики «Воскресная читальня с профессором психиатром», где мы лечим душу не микстурами, а метафорами, и мы идем по следам литературных героев.
Введение
Войну чаще всего описывают языком статистики, стратегий и громких патриотических лозунгов. Но за сухими сводками и парадными портретами теряется её подлинная, неприглядная правда — правда, увиденная и описанная глазами того, кто был пушечным мясом. «На Западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка — это и есть тот самый, неуслышанный голос из окопа. Это не хроника сражений, а долгий, пронзительный крик о физическом и психическом истощении, тоске и абсурдном уничтожении человеческой души, застывший на бумаге. Роман, срывающий с войны все её героические покровы, чтобы обнажить ржавую изнанку — мир, где единственной роскошью является пара тёплых сапог. Возможно, забранных у убитого товарища.
Сокращенный анализ
Ремарк беспощаден в своей правде. Мы переживаем ужас не через громкие батальные сцены, а через молчаливое ожидание в грязи, где смерть становится рутиной. В мою память врезался эпизод, где герои смотрят на сапоги умирающего товарища, думая не о его жизни, а о практической пользе вещей. Эта шокирующая, на первый взгляд, жестокость — всего лишь механизм выживания в мире, где человеческая жизнь обесценена. А хорошие сапоги стали важнее.
Самое страшное открытие, которое совершает Пауль Боймер и его однополчане, — это осознание, что они больше не представляют себя вне войны. Окопы и схватки стали их единственной реальностью, а мирная жизнь превратилась в пугающую и недоступную абстракцию. Пока «взрослый» мир с его патриотическими речами строит планы на будущее, у этого поколения нет ни будущего, ни прошлого — лишь выжженная реальность, где военный опыт стал их единственным капиталом.
«На Западном фронте без перемен» — это памятник «потерянному поколению», чьей единственной родиной стало фронтовое братство. А фраза «без перемен», вынесенная в заглавие, — это самый страшный и циничный приговор любой войне, где на фоне колоссальных человеческих страданий официальные сводки равнодушно констатируют: ничего не изменилось.
Ибо этот роман – это не просто история о войне. Это подробнейшая, составленная с немецкой педантичностью, карта психической катастрофы. Коллективный клинический отчёт о состоянии, которое мы, врачи, много лет спустя назовём посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР).
Итак, зажигайте свои уютные вечерние лампы, нынче рано темнеет, закутывайтесь в пледы и начинаем. А точнее, наш сеанс начинается.
Анамнез: Пациент – целое поколение (потерянное)
Для начала – контекст, наш главный анамнез. Представьте себе миллионы молодых людей, чья психика находилась в состоянии кристальной, почти детской чистоты. Их воспитали на романтических идеалах, патриотических гимнах и уверенности в прогрессе. Учитель Канторек – вот главный «социальный инженер» того времени, я бы назвал его «массовым гипнотизером». Он внушил им, что смерть за отечество – сладка и прекрасна. Это было грандиозное коллективное внушение, массовый психоз, предшествующий трагедии. А может ли быть прекрасна смерть? Но об этом Ремарк ответит буквально через пару десятков страниц.
Да, вот и началась война. И всё это хрупкое здание рухнуло под первым же артобстрелом. Пауль Боймер и его одноклассники – это наши пациенты. Они прибыли на фронт, а первые же дни терапии окопной жизнью показали, что их "диагноз", приведший их сюда, был смертельно ошибочным.
Симптом №1: Эмоциональная анестезия и деперсонализация
Первый и самый яркий симптом, который мы наблюдаем у Пауля и его товарищей, – это тотальное притупление чувств. Медицинским языком – «эмоциональная анестезия» и «деперсонализация». Они больше не чувствуют себя собой. Они говорят о себе как о посторонних объектах.
Вот ключевая фраза, которую я бы вынес в историю болезни жирным шрифтом: «Мы мертвые люди». Они не говорят «мы можем умереть». Они констатируют факт: «Мы – мертвые». Их «я» уже убито, осталась лишь биологическая оболочка, набор рефлексов, направленных на выживание. Когда Пауль убивает француза-вражеского солдата в воронке, и проводит с его трупом долгие часы, это апогей деперсонализации. Он говорит с ним, просит прощения, но это не прорыв чувства. Это разговор автомата с автоматом. Осознание приходит позже, мучительное и запоздалое, как боль в ампутированной конечности.
Симптом №2: Дереализация и разрыв связи с прошлым
Следующий симптом – дереализация. Мир «там», мир мирной жизни, мир их матерей, сестёр и книг, становится призрачным, нереальным. Он теряет все смысловые связи. Пауль, приехав в отпуск, не может найти общий язык с собственными родными. Они говорят на другом языке – языке иллюзий. Он говорит на языке голой физиологии: голод, холод, страх, смерть.
Его визит домой – это классический случай диссоциации. Он физически находится в своей комнате, но психически – всё ещё в окопе. Он не может молиться в своей комнате, потому что его молитвой стал инстинкт копания ямы для укрытия. Разрыв с прошлым тотален и необратим. Они «потеряли» не будущее – они потеряли прошлое. А без прошлого нет и личности. Личность – это нарратив, история, которую мы рассказываем себе о себе. А у них эта история оборвана на самой интересной главе.
Симптом №3: Гипервозбуждение и прекордиальная тоска
Ремарк гениально описывает физиологические симптомы того, что мы называем «гипервозбуждением» нервной системы. Постоянный стресс держит их на грани срыва. Малейший звук, свист снаряда – и тело сжимается в комок, сердце выпрыгивает из груди.
А вот что такое «прекордиальная тоска»? Это старый, почти поэтический термин, обозначающий тревогу, локализованную в области сердца и солнечного сплетения. Чувство надвигающейся катастрофы. Ремарк описывает её как «жуткое, гнетущее ожидание». Они чувствуют смерть кожей, нутром. Это не паранойя, это выработанный инстинкт. Их нервная система стала тончайшим инструментом предсказания смерти.
Симптом №4: Ангедония и регрессия
Они не способны испытывать радость. Ничто из прежних удовольствий не работает. Еда, секс, сон – всё подчинено утилитарной функции. Это животный, лишенный всякой духовной оболочки акт, необходимый как глоток воды. Это регрессия к примитивному состоянию, где есть только базовые потребности.
Единственная искренняя эмоция, которая у них осталась, – это чувство фронтового братства, «камрадшафт». Но и это чувство – защитное. Это симбиоз, взаимовыгодное сосуществование двух организмов, пытающихся выжить. Когда гибнет Кеммерих, Мулер в первую очередь думает о его сапогах. Это не жестокость. Это здравый смысл выживания. Труп не нуждается в сапогах.
Симптом №5: Вина выжившего и экзистенциальный вакуум
И, наконец, главная рана, которая не затянется никогда, – вина выжившего. Пауль испытывает её после отпуска, после гибели каждого товарища. «Почему я? Почему не я?» Этот вопрос становится лейтмотивом его внутренней жизни.
Они существуют в состоянии экзистенциального вакуума. Вся система ценностей, данная им от рождения, рухнула. Война лишена смысла. Жизнь лишена смысла. Смерть лишена смысла. Они – первое поколение, столкнувшееся с чистым, ничем не прикрытым абсурдом. Катарсиса нет. Героизма нет. Есть только конвейер смерти, где они – винтики. Их знаменитая фраза: «Нас погубила не война, а равнодушие». Равнодушие – это и есть то состояние, к которому они пришли как к единственно возможной форме существования.
Клинический случай: Пауль Боймер
Давайте посмотрим на нашего главного пациента. протагониста – Пауля Боймера. В начале – пластичный, чувствительный юноша, пишущий стихи. К концу – эмоциональный инвалид. Его попытка вернуться в «нормальную» жизнь во время отпуска – это классическая неудачная реабилитация. Общество не готово принять его таким, какой он есть. Оно хочет, чтобы он играл роль героя, а он может играть только роль усталого, испуганного зверя.
Его смерть в октябре 1918 года, в день, когда «на всем фронте было так тихо и спокойно, что военных сводок почти не поступало», – это не трагедия, это эвтаназия. Система не выдержала. Душа, истерзанная до последнего предела, просто отключилась. Врач бы написал: «остановка сердца». Психиатр добавит: «вследствие тотального истощения психических ресурсов и утраты воли к жизни».
Заключение: Рецепт от профессора
Так что же прописать нам, потомкам, прочитавшим эту книгу? Это прививка. Прививка от романтизации войны, от патриотического угара, от равнодушия к человеческой боли.
Ремарк не оставляет нам надежды. И в этом его главная терапевтическая ценность. Он не предлагает нам анестезии в виде красивых слов о подвиге. Он заставляет нас пройти через эту боль вместе с Паулем, чтобы мы, в конечном итоге, поняли: единственный способ справиться с этой травмой – не допустить её повторения.
Когда я вижу ветерана, молчащего о своих переживаниях, сжавшегося от салюта, или человека с потухшим взглядом, я не могу не понимать: перед нами не просто человек. Перед нами – возможный Пауль Боймер. Его душа прошла через ад, который описал Ремарк. И наша задача – не требовать от него рассказов о подвигах, а просто дать понять, что его «тихий, спокойный» день сегодня – это и есть та самая победа. Победа над войной, которая продолжает убивать даже после своего окончания.
Так что, друзья мои, читайте Ремарка. Это горькое, но необходимое лекарство. Лекарство от исторической амнезии и душевной глухоты. А я, профессор Азат Асадуллин, прощаюсь с вами до следующего воскресенья. Берегите свои души. Они, увы, не такие прочные, как кажется.
Ваш Азат Асадуллин.