В деревушке Южино, что притулилась меж лесов темных да полей бескрайних, пошел по дворам странный разор. Не ворюга какой объявился, а словно нечистая сила шалить принялась.
Сперва сгинула у Ивана лопата, словно сквозь землю провалилась. Затем у Агафьи, хозяйки домовитой, ухват пропал, без которого горшок из печи не вынуть. А у деда Пахома и вовсе телега со двора исчезла, будто ветром ее унесло. Дивился народ, перешептывался, а ответа не было.
А после и до людей добралась неведомая напасть. Первой бабку Ульяну, что по грибы в чащу ходила, трясина лесная поглотила. За ней пастух Микола, со скотиной в луга отправившийся, как в воду канул. Поселился в Южино страх великий. Не выходили мужики за околицу без оглядки, бабы за порог боялись ступить, а по ночам всякий шорох за сердце хватал.
Отправились тогда люди к Буркану, охотнику суровому и молчаливому. Был он следопытом искусным, знал лесные тропы как свои пять пальцев и чуял лихое за версту. Выслушал Буркан народ, взял свой лук тугой, нож за пояс заткнул и пошел в чащобу непролазную, искать врага неведомого.
Долго ли, коротко ли шел он, пока не набрел на место, коего отроду не видывал. Раскинулась в чащобе поляна, густым туманом, словно молоком, залитая. А на той поляне зрелище дивное: телеги, плуги, ухваты, горшки – все пожитки деревенские в кучу свалены, будто игрушки неведомого дитятки великанского. А посреди сего беспорядка избушка кривобокая. Окошко досками крест-накрест забито... Вокруг смрад стоял тяжкий, да кости звериные белеют. Жутко и мерзко стало охотнику.
Понял Буркан, что пришел к логову супостата. Притаился он за сосной могучею и стал дожидаться.
Не много времени минуло, как дверь избушки со скрипом распахнулась, и выкатилось оттуда Чудище невиданное. Ростом с лохматого медведя, да сутулое, корявое. Морда — ни волк, ни кабан, а нечто страшное меж ним: с клыками, что у вепря, и с глазами маленькими, алыми, как раскаленные угольки. Обернулось оно к лесу, хрипло хрюкнуло и заковыляло прочь, в сторону деревни.
Переждал Буркан, пока шаги его в чаще замолкли, и вошел в избушку, тетиву на луке натянув. Духота и смрад гнили ударили в ноздри. В свете лучины, что тускло горела в углу, увидел он лавку, стол грубый да сундук, тряпьем заваленный. А под столом люк, в подполье ведущий. И оттуда, из-под земли, доносился шепот жалобный да стоны приглушенные.
Спустился охотник вниз по скрипучей лестнице. В подземелье сыром, в полутьме, узрел он пленников: бабку Ульяну, пастуха Миколу, да еще с десяток человек. Сидели они, изможденные страхом и голодом, но дух в них еще теплился. Увидев спасителя, обрадовались, загалдели.
— Тише, люди добрые, — пробурчал Буркан, — надо сперва выбираться отсюда, покуда Чудище не воротился.
Повел он их сквозь туманную пелену к лесу, к тропе, что в деревню вела. Путались ноги в высокой траве, сбивало с пути наваждение лесное, но Буркан сердцем чуял дорогу. И вывел-таки всех до единого на околицу родную. Выбежали люди из лесу, как из утробы адской, и бросились к своим избам. Со слезами встретили их заждавшиеся родные. Повели в бани отмывать да в избы — откармливать заморенных.
Но не за наградой вернулся Буркан. Подкрепился он малость, взял топор острей да лук верный и снова в лес отправился — покончить с нечистью. Точно знал славный охотник повадки хищников: почуяв добычу те не отступятся, вернутся за добавкой.
Вернулся Буркан на поляну, а избушки и след простыл. Лишь пятно выжженное на земле чернело. Исчезло Чудище, будто и не было его вовсе. Искал Буркан следы, петлял по чащам — все тщетно. Словно сквозь землю провалилось.
Воротился он в Южино с сердцем тяжелым. И пошел к деду Ерофею, знахарю старому, что предания вековые помнил. Поведал, что видел, и закручинился:
— Где теперь эту погань искать? Может, знаешь что?
Выслушал старец его и головой покачал:
— Не зверь это лесной, охотник, а дух лихой, Ужас Лесной, — молвил дед. — Родился он от зависти да злобы человеческой. Питается он страхом нашим да ненавистью. Колдуны древние заточили его в избушке заколдованной, да ослабели чары от времени. Не возьмет его ни стрела, ни сталь. Лишь светом души, добротой да верой непритворной можно его одолеть. Перестанут люди бояться да друг другу пакостить, то иссохнет он, яко плевел, и прахом развеется.
Понял тогда Буркан, что битва предстоит не на жизнь, а на смерть, но битва иная. Без железного оружия и острых стрел… И один он не справится.
Наутро собрал охотник народ на перекрестке и рассказал селянам все, что ему старый Ерофей поведал. Покраснели люди: у каждого за душой грешок водился… Один у соседа огород ночью обносил, другой ядовитой травы соседским козам в загон подкидывал, бабы сплетни распускали… Хватало в деревне грязных помыслов.
— Как же быть нам? — закручинилась бабка Ульяна. — За столько лет дел-то мы натворили... Обязательно Чудище вернется.
Тут вышел на середину старый Ерофей и поднял руку, призывая его выслушать:
— Прощение просить надо! Кто кому какую гадость сделал, должен подойти и покаяться. Только так мы Чудище отвадим. И впредь обязаны честь и совесть блюсти.
Что тут началось! Люди начали подбегать друг к другу, признаваться в проступках и искать прощения. Не обошлось и дело и без нескольких драк: особенно когда мужья и жены признавались в неверности… Но набили морды, а потом и в этом покаялись.
Буркан с Ерофеем смотрели на все это со стороны и качали головами. Старик почесал у себя в бороде и усмехнулся:
— Хорошо, что я самый древний на деревне… Сам когда-то дел наворотил. Все уж померли. Перед кем мне каяться?
Охотник пожал плечами:
— Иди на могилы.
— Жутко мне одному, — признался дел и с надеждой попросил, — идем со мной.
Отправились они на деревенский погост. Везде светло, солнце на небе сияет, и только могилы слабой туманной дымкой окутаны.
— Видать, тут Лесной Ужас затаился, — прошептал Буркан, — признавайся, старик, кому самую большую пакость сделал?
Ерофей утер нос рукавом и указал в дальний угол погоста, где больше всего туман клубился:
— Лет сорок назад мы с Авдеем повздорили из-за плуга. Я в сердцах у него коня увел и в городе продал. А деньги пропил… Совестно мне за то, а сам Авдей давно помер.
— Идем на его могилу, — Баркан достал из ножен добротный охотничий нож, — я тебя прикрою.
Зашагали они сквозь сырую траву, и тут раздался вой… Тоскливый, печальный…
Возле могилы Авдея сидело Чудище и скалило зубы на незваных гостей. Только было оно уже мелкое, не больше собаки… Людское покаяние отняло у него силу, ослабило. Только Ерофей свои проступки в душе держал.
Упал дед на колени у могилы покойного приятеля и начал признаваться: про коня рассказал, про то, что к жене Авдея с речами лукавыми подходил, и про то, что на огород с репой ночами мочился…
Буркан слушал, осуждающе качал головой, а сам глаз с Чудища не спускал. А оно становилось все меньше и меньше, пока не расплылось темной лужей, да в землю не впиталось.
Исчез туман.
Пока возвращались в деревню, Буркан посмеивался:
— А ты, Ерофей, тот еще пройдоха был. Может, ты и начал Чудище взращивать?
— Может, — пожал плечами старик, — кто теперь разберет… Сам видел, как вся деревня каялась. Но впредь будем умнее: станем жить по совести, да детей в Правде воспитывать.