(Продолжение истории Веры Павловны)
Сени нового, крепкого дома, что построил когда-то Иван Демченко, пахли яблоками и сушеным чабрецом. Но тишина в них стояла гулкая, тяжелая. Ту самую тишину, что наступает после ссоры.
Вера Павловна, теперь уже совсем седая, с руками, исчерченными глубокими, как колеи, морщинами, сидела на лавке у печи и неподвижно смотрела в огонь. В горнице было пусто. Дети разъехались. Разъехались, оставив после себя не тихий след сожаления, а раскаленную, колючую щепу обид и претензий.
Поводом стал этот самый дом. Дом, в который Иван вложил всю свою нерастраченную нежность, всю свою тоску по настоящей семье. Дом, который стал для Веры и крепостью, и клеткой, и памятником ее долгу.
И вот теперь он, этот дом, стал яблоком раздора.
Старший, Михаил, сын ее погибшего Федора, но воспитанный Иваном как родной, требовал свою долю. «Я здесь вырос, я Ивану как сын был! Дом должен быть разделен по-честному!»
Его родная дочь Ивана, Ольга, язвительно шипела в ответ: «Ты и так с мельницы той кормишься, что твой родной батька оставил! Наш отец этот дом ставил, тебе тут ничего не принадлежит!»
А младший, Андрей, мечтавший перебраться в город, кричал: «Да продайте вы эту развалюху и поделите деньги! Кому он тут нужен, в этой глуши?»
И они кричали. Кричали здесь, в этой самой горнице, при жизни своей матери. Кричали о деньгах, о долях, о справедливости. И никто не спросил ее, Веру, чего хочет она. Та, что отдала этому дому, этой земле, этой семье всю себя без остатка.
Она сидела и слушала, и в ее ушах стоял не их гвалт, а тихий, насмешливый голос давно умершего Федора: «Я тебе обещал сказку, а ты выбрала долг. И где теперь твой долг, Вера? Где твоя крепость?»
В горьком осадке на душе было странное чувство – будто Иван, ее тихий, надежный Иван, своим домом связал их всех одной цепью. Цепью, которая теперь тянула их ко дну.
И тогда Вера Павловна сделала то, чего не делала никогда. Она встала, вышла в сени, надела свой старый, выцветший платок и, не оглядываясь, пошла прочь. Прочь от дома, который больше не был домом.
Она не знала, куда идет. Ноги сами понесли ее по знакомой, стертой в пыли тропинке. К реке. К старой, полуразрушенной мельнице.
Заброшенное строение стояло, грустно склонившись над водой. Колесо давно сгнило. От былой жизни остались лишь воспоминания, густые, как паутина в углах.
Вера подошла к самой воде и села на тот самый камень, с которого когда-то нырнул в ее жизнь черноволосый сорвиголова. Она смотрела на темную, медленную воду и чувствовала, как внутри нее что-то ломается. Та самая стена терпения, стоицизма и молчаливой обиды, что она возводила годами.
Из груди ее вырвался тихий, горловой, совсем не женский звук. А потом еще один. И она заплакала. Не украдкой, не уткнувшись в подушку, а сидя на камне, глядя в лицо своему прошлому. Она плакала о Федоре, о своей несбывшейся сказке. Она плакала об Иване, чью любовь так и не смогла принять всем сердцем. Она плакала о детях, которые увидели в ее доме не память, а добычу.
Она плакала о себе. О той молодой, красивой Вере, что купалась здесь в лунном свете и верила в страсть.
Она не слышала приближающихся шагов. Тень упала на нее, и она вздрогнула, по-детски торопливо вытирая лицо краем платка.
Рядом с ней стояла Мария. Ее дочь. Та самая, что когда-то тоже сбежала из дому, наступила на те же грабли и нашла свое счастье в тихой, прочной верности.
Мария не говорила ничего. Она просто села рядом, обняла мать за плечи и прижала к себе. И в этом молчаливом прикосновении было больше понимания, чем в тысяче слов.
«За что? – прошептала Вера, срывающимся голосом. – Я же всю жизнь... всю жизнь для них...»
«Я знаю, мама, – тихо ответила Мария. – Но они не видели твоих жертв. Они видели только результат. Крепкий дом. Надежную мать. Они думали, это далось тебе легко. Они не знали, какую цену ты заплатила.»
Они сидели так молча, слушая, как шелестит камыш.
«Что же мне теперь делать?» – спросила Вера, и в ее голосе впервые прозвучала беспомощность.
«Ты должна им рассказать, мама, – сказала Мария. – Не кричать, не упрекать. А рассказать. Рассказать им про отца. Про Ивана. Про то, почему этот дом для тебя – не просто бревна. Они взрослые. Они должны понять.»
Вера покачала головой.
«Они не поймут.»
«А ты попробуй. Собери их. Здесь. У реки. Скажи им все. Как ты сказала мне когда-то, – Мария сжала ее руку. – А я буду рядом.»
Вера Павловна закрыла глаза. Стоило ли ворошить прошлое? Не усугубит ли это только боль? Но тихая, мудрая уверенность в голосе дочи вселяла в нее странную надежду.
Возможно, ее дети, погрязшие в своих мелких обидах, просто забыли, кто они. И единственный человек, кто может напомнить им об этом – это она. Та, что хранила их общую историю. Даже самую горькую.
И может быть, именно здесь, у этой реки, где начинались и обрывались судьбы, им удастся найти не дележ, а то, что куда ценнее – понимание.
Комментарии я отключила . Пока рассказы ещё будут выходить , но потом хочу сделать паузу. Очень много работы, которую не успеваю делать . Да и для здоровья нужно время. Специальная гимнастика, дальние прогулки...