Я оттирала засохший томатный соус с индукционной плиты, когда услышала, как муж в спальне хихикает в трубку. «Мам, да всё нормально, Юлька не узнает».
У меня аж губка из рук выпала.
«Что я не узнаю, Стас?» — я вошла в комнату, даже руки не вытерла.
Он вздрогнул, покраснел и быстро сбросил вызов. «Юленька! Ты что подслушиваешь? Сюрприз тебе готовил, с мамой советовался».
Сюрприз. Я смотрела на его бегающие глаза и чувствовала, как по спине пополз ледяной озноб. Сюрпризы от его родни всегда были с двойным дном и неприятным послевкусием.
Лидия Тимуровна, свекровь, и Кира, его сестра, считали своим долгом «участвовать» в нашей жизни. То есть — приходить без звонка, инспектировать мой холодильник («Ой, Юлечка, а что это у вас майонез такой дорогой? Кирочка такой не берёт, и ничего!») и переставлять мои вещи. «Тут эта ваза не смотрится, я её на балкон убрала», — заявляла свекровь, запихнув мой свадебный подарок за старые лыжи.
Стас на это только мычал: «Ну мам, не лезь». А мне потом шептал: «Не обращай внимания, она же по-доброму».
Ага. По-доброму.
Но главной их мишенью была наша квартира. Трёхкомнатная. В хорошем районе. Половина моя, половина — Стаса. И эта «трёшка» жгла им всем ляжки.
«Юлечка, вам же двоим так много места! — заводила старую песню Лидия Тимуровна каждые выходные, прихлёбывая мой же кофе. — А вот Кирочке с Димой и Ромой в однушке тесно. Мальчики растут! Им воздух нужен!»
Я молча улыбалась и мыла посуду. Стас делал вид, что читает новости. Кира вздыхала: «Да что уж, мам. Повезло Юле. Не всем так».
Я эту квартиру зубами выгрызла, работая на двух работах.
После того звонка я перестала спать. Стас стал нервным, прятал телефон, выходил для разговоров на лестницу. А я чувствовала, как в моей собственной квартире сгущается туман. Они что-то готовили.
В четверг я отпросилась с работы пораньше — меня мутило уже неделю. Зашла в аптеку, взяла тест. Просто так, чтобы исключить.
Дома было тихо. Стас должен был быть на работе. Я зашла в нашу спальню и увидела на тумбочке открытый ежедневник мужа. А там — обведено красным: «16:00. Нотариус. Дарственная».
У меня потемнело в глазах.
Дарственная. На долю в нашей квартире. В пользу Киры, ясное дело. Чтобы «мама была спокойна, что имущество в семье». А я? Я, значит, не семья?
Я села на край ванны. Руки дрожали. В голове стучало: «Предал. Продал. За спиной».
Я посмотрела на коробочку с тестом, которую всё ещё сжимала в руке. А что, если?..
Пять минут. Пять минут, которые перевернули всё. Две чёткие, яркие, неоспоримые полоски.
Я не заплакала. Я рассмеялась. Тихо, почти беззвучно. О, Стасик. О, Лидия Тимуровна. Вы выбрали очень неподходящее время для своих интриг.
Я не стала звонить. Я не стала бить посуду…, а села смотреть комедию.
Муж пришёл в половине шестого. Счастливый, насвистывающий. Увидел меня смеющуюся и замер.
«Юль? Что случилось?»
Его лицо вытянулось. «Я не понял…»
«А я всё поняла, Стас. И про нотариуса в четыре, и про дарственную. Молодец. Порадовал сестру. Теперь она — совладелец нашей квартиры».
«Юля! Я… я могу всё объяснить! Это просто бумага! Мама так просила! Кире же…»
«…детям нужен воздух. Я в курсе».. «Так вот. Раз Кира теперь хозяйка — пусть и живёт.
У меня к вам деловое предложение».
Стас смотрел на меня, как на сумасшедшую.
«Коммунальные услуги. Восемь тысяч в месяц. Делим пополам. С тебя — четыре. Плюс интернет. Плюс график уборки в коридоре. Согласна обсудить с Кирой, кто моет ванну в чётные дни, а кто — в нечётные».
В этот момент в дверь позвонили. Нагло, требовательно — как умела только свекровь.
Стас попятился. Я открыла.
На пороге стояла сияющая Лидия Тимуровна и скромно потупившая глазки Кира.
«Юлечка! А мы мимо шли! Решили зайти на чай.
— Я искренне удивилась.
— Вот, Кира, кстати, — я протянула ей последнюю квитанцию за ЖКХ. — Твоя половина. Заплатишь до двадцатого, а то пеня пойдёт. И сразу предупреждаю: моя полка в холодильнике — вторая сверху. Не занимать».
«Стас! — взвизгнула Кира. — Ты же обещал, что она… что всё будет нормально!»
«Я тоже так думал», — пробормотал мой муж.
«А нормально — это как? — уточнила я. — Это я должна была молча умиляться, как вы за моей спиной делите моё жильё? Как вы планируете сюда вселить табор, а меня — в угол? Нет, Лидия Тимуровна. Так не будет».
«Ты ничего не понимаешь! — свекровь пошла в наступление. — Семья — это святое! А у Киры дети!»
«Семья — это святое, — согласилась я. — Именно поэтому я и защищаю свою семью».
Я повернулась к Стасу. Он сидел на корточках, закрыв лицо руками.
«Кстати, дорогой. Сюрприз, о котором ты с мамой шептался. Он у меня тоже есть».
Я достала из кармана халата сложенный вчетверо тест. И бросила ему на колени.
«Ты сегодня подарил долю в квартире Кире. А мог бы подарить её своему ребёнку. Ты, Стас, только что попытался лишить жилья не только меня, но и своего сына. Или дочь. Поздравляю. Мама тобой гордится».
Тишина была такой, что было слышно, как у Киры заурчало в животе.
Лидия Тимуровна открыла рот и закрыла.
Стас медленно поднял глаза. Сначала на тест, потом на меня. В его взгляде был ужас. Настоящий, липкий ужас осознания.
Он вскочил.
«Мама. Вон. Пошла вон. И ты, — он ткнул пальцем в Киру. — Обе. Вон из моей квартиры. И чтобы я вас здесь больше не видел».
«Сынок! Ты что! Она же манипулирует!»
«Вон!» — рявкнул он так, что Кира отскочила.
Они ушли, хлопая дверями и проклиная меня.
Стас рухнул на колени. «Юль… Юля, прости. Я идиот. Я… я думал, это просто бумага. Я не думал… Про ребёнка… Я всё отменю. Завтра же! Я всё верну!»
Я смотрела на него. «Ты вернёшь…
И общение с твоими родственниками будет только по праздникам.
Он посмотрел на меня, на мой ещё плоский живот, и кивнул. Быстро, как болванчик.
Он всё понял. Наконец-то.
А что Кира? Кира, говорят, теперь пытается взять ипотеку. Но ей не одобряют. Карма.