Лена стояла у плиты и жарила котлеты. Масло шипело, брызгало на кафель — опять придётся отмывать. Она перевернула котлету лопаткой и посмотрела на часы. Половина седьмого. Саша придёт к восьми, Настя уже дома, сидит в своей комнате. Мать плещется в ванной — вечный ритуал: полчаса в воде, потом ещё полчаса вытирается и одевается.
— Лен, ты будешь картошку? — крикнула мама из ванной.
— Будет пюре, мам!
— А я-то думала, ты пожаришь!
Лена стиснула зубы. Каждый вечер одно и то же. Мать всегда хотела чего-то другого — не то, что готовилось. Пюре — значит, просила жареное. Жареное — значит, хотела пюре.
Она выключила конфорку и вытерла руки полотенцем. В комнате Насти играла музыка — какая-то нудная, монотонная. Лена постучала в дверь и открыла, не дожидаясь ответа.
Настя лежала на кровати с телефоном и в наушниках.
— Сколько можно? Ты будешь ужинать?
Дочь вытащила один наушник:
— Чего?
— Ужинать. Будешь?
— Ну да, — Настя снова уткнулась в телефон.
— Настя, у тебя завтра литература?
— Угу.
— Там что задавали?
— Мам, ну не знаю. Рассказ какой-то написать надо.
Лена присела на край кровати. Настя недовольно отодвинулась.
— Какой рассказ?
— Ну, на свободную тему. Конкурс школьный. Кто победит, того в газете напечатают.
Что-то сжалось в груди. Лена встала, пошла к двери.
— Мам, ты чего? — Настя смотрела на неё с недоумением.
— Ничего. Иди ужинать, когда будет готово.
Она вернулась на кухню, села за стол. Руки дрожали. Конкурс. Газета. Господи, сколько можно? Двадцать пять лет прошло, а всё равно накрывает — как тогда, когда она стояла перед директором, а та смотрела на неё так, будто Лена украла из сейфа деньги.
«Вы понимаете, что плагиат — это очень серьёзно? Мы не можем допустить такого в нашей школе».
Она помнила лицо Даши Крыловой на перемене после объявления. Даша подошла к ней в коридоре, присела на корточки — Лена сидела на подоконнике, не могла встать, ноги не держали.
«Лен, ну прости. Но ты же понимаешь, я не могла молчать. Если бы я знала, что это плагиат, и не сказала — я бы стала соучастницей».
Голос был сочувствующий, участливый. А глаза блестели.
Потом, конечно, всё открылось. Максим Коршунов со своими распечатками, разговор с директором, извинения Ирины Петровны. Дашу перевели в другой класс. Лену вернули победу.
Но что-то сломалось тогда. Она помнила, как пришла домой после той первой линейки, после обвинений, и отец сидел на кухне, смотрел на неё — он не плакал, но лицо было таким потерянным, беспомощным. «Ленка, ну скажи мне. Ты правда сама написала?»
Она закричала на него. Первый и последний раз в жизни накричала на отца. «Ты мне не веришь? Ты, папа, мне не веришь?»
Он верил. Но уже был этот вопрос, эта секундная пауза перед ответом. И этого было достаточно.
Мать вышла из ванной — в халате, волосы мокрые, на лице крем.
— Ты что сидишь? Ужин готов?
— Сейчас доделаю.
— Лен, а ты не знаешь, где мои таблетки? Я положила утром на тумбочку, теперь не найду.
— Не знаю, мам.
— Ну как же не знаешь? Я же тебе говорила, чтобы ты посмотрела!
— Ты мне не говорила.
— Говорила! Ты просто не слушаешь никогда!
Лена встала, пошла в комнату матери, нашла таблетки за зеркалом на комоде. Принесла.
— Вот. Где всегда.
— Ну надо же, — мать взяла таблетки, посмотрела на них, как будто видела первый раз. — А я искала-искала.
Лена вернулась на кухню, доделала пюре. Разложила по тарелкам. Села ждать Сашу, но потом подумала — зачем? Он всё равно придёт поздно, разогреет сам. Позвала Настю и мать.
Ужинали молча. Мать хлебала чай — громко, с присвистом. Лена смотрела на тарелку и думала: сколько ещё? Сколько ещё лет этих ужинов, этих котлет, этого хлебания?
— Мам, а правда, что ты в школе писала рассказы? — Настя ковыряла вилкой картошку.
Лена подняла голову.
— Откуда ты знаешь?
— Ну, бабушка говорила. И я в шкафу твою тетрадь нашла, старую. Там рассказ был про девочку, которая летает.
— Зачем ты там рылась?
— Я не рылась, я просто одеяло искала. — Настя посмотрела на неё. — Мам, ну чего ты злишься? Я просто спросила.
— Я не злюсь.
— Злишься. У тебя голос такой.
Мать вытерла рот салфеткой:
— Лена была очень талантливая. Учителя говорили, что из неё писательница выйдет.
— И что случилось? Почему не вышла? — Настя смотрела с любопытством, без всякой злости, просто интересно ей было.
— Потому что жизнь случилась, — Лена встала, начала убирать тарелки. — Хватит об этом.
— Мам, ну ты же могла бы сейчас писать. Ну в смысле, в свободное время.
Лена обернулась. Настя сидела и смотрела на неё — пятнадцать лет, ещё ничего не знает, не понимает. Думает, что всё просто: хочешь — пиши, не хочешь — не пиши.
— У меня нет свободного времени, Настя. У меня работа, дом, бабушка, ты. Когда мне писать?
— Ну не знаю. Другие же как-то находят время.
— Другие — это не я.
Она ушла в ванную, включила горячую воду и стала мыть посуду. Руки горели от струи воды, но она не убавляла напор. Ей хотелось чего-то — может, закричать? Разбить тарелку о стену. Но она только мыла, тёрла, смывала жир с каждой вилки.
Саша пришёл в половине десятого. Лена уже лежала в постели, не спала и смотрела в потолок.
— Ты не спишь? — он сел на край кровати и начал разуваться.
— Нет.
— Что-то случилось?
— Нет.
— Лен, ну я же вижу, что что-то не так.
Она повернулась к стене.
— Всё как всегда.
Он помолчал, потом встал и пошёл в душ. Зашумела вода. Лена закрыла глаза.
Она помнила, как пришла на ту линейку, где вернули победу. Стояла, все хлопали, Ирина Петровна говорила об ошибке, о том, как важно искать правду. А Лена стояла и думала: мне это уже не нужно. Она не чувствовала ни радости, ни торжества — ничего. Только пустоту и странную усталость.
Потом был творческий лагерь. Две недели среди таких же, как она, — пишущих, увлечённых, верящих. Они читали друг другу свои тексты по ночам, обсуждали, спорили. Руководитель лагеря — писатель, чьи книги Лена знала наизусть, — сказал ей: «У вас есть голос. Не потеряйте его».
Она вернулась домой. Попыталась писать. Села за стол, открыла тетрадь. И ничего. Как будто кто-то выключил свет. Она просидела час, два, а на странице было написано только: «Девочка шла по улице». Всё. Больше ничего не приходило в голову.
Она пыталась ещё несколько раз. Потом перестала.
Поступила в педагогический — не на журфак, на истфак. Там не надо было ничего придумывать, только пересказывать то, что уже было. Это было проще. Безопаснее.
Познакомилась с Сашей на третьем курсе. Он был хороший — спокойный, надёжный, не задавал лишних вопросов. Поженились после института. Родилась Настя. Потом умер отец — инфаркт, внезапно, в одну секунду. Мать переехала к ним.
И вот прошло двадцать пять лет.
Саша вышел из душа, лёг рядом. Протянул руку, положил ей на плечо.
— Настя говорила, что в школе конкурс какой-то.
— Угу.
— Ты расстроилась из-за этого?
Лена не ответила.
— Лен, ну это же было так давно. Ты должна забыть уже.
— Я забыла.
— Не похоже.
Она резко повернулась к нему:
— Саш, а ты бы смог? Если бы тебя обвинили в том, чего ты не делал? При всех? И даже когда бы доказали, что ты прав, осадок всё равно остался бы? Ты бы смог просто забыть?
Он помолчал.
— Не знаю. Наверное, нет.
— Вот и я не могу.
Он убрал руку и перевернулся на спину.
— Тогда зачем ты мучаешься? Смирись уже.
— Я смирилась. Давно.
— Не смирилась. Ты злая, Лена. Всё время злая. На мать, на Настю, на меня. На всех.
Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Он прав. Она злая. Она чувствовала эту злость каждый день — тупую, тяжёлую, безысходную. Она просыпалась с ней, засыпала с ней.
— Прости, — тихо сказала она.
— Да ладно тебе, — он похлопал её по руке. — Спи давай.
Он быстро уснул. Лена лежала и слушала его дыхание, хлопанье старых труб в стене, шаги соседей сверху.
Встала, вышла на кухню. Села у окна. Двор был пуст, фонарь мигал — то гас, то снова загорался. Где-то гавкнула собака.
Она подумала о Насте. Та напишет рассказ для конкурса. Может быть, даже выиграет — она умная и начитанная девочка. И что потом? Повторит путь матери? Или у неё хватит смелости пойти дальше?
Лена представила, как Настя стоит на линейке и ей вручают грамоту. И почувствовала не гордость, а страх. Острый, панический страх.
Она взяла телефон и написала Насте, хотя та спала в соседней комнате: «Не участвуй в конкурсе. Пожалуйста».
Отправила. Потом стёрла сообщение. Написала заново: «Настя, если напишешь рассказ, покажи мне. Я посмотрю».
Тоже стёрла.
Положила телефон на стол. Сидела, смотрела в окно, в темноту, где медленно начинало светать — серо, тускло, как всегда бывает в ноябре.