В Москве сотрудники социального дома «Обручевский» связали 20-летнюю постоялицу Викторию шерстяными колготками и забыли о ней. Девушка не могла позвать на помощь, и из-за нарушения кровоснабжения у нее началась гангрена рук. Чтобы сохранить жизнь, Виктории потребовалась ампутация обеих кистей. Бывший сотрудник учреждения юрист Антон Чельцов вышел на одиночный пикет к зданию департамента труда и социальной защиты Москвы, требуя привлечь к ответственности виновных. «Такие дела» поговорили с Чельцовым о том, что происходло в «Обручевском» в последние несколько лет.
Недееспособные «избиратели»
Я устроился в «Обручевский» юрисконсультом в марте 2020 года. Совершенно без связей, случайно, просто нашел вакансию в интернете, прошел собеседование — и меня приняли. До этого я, конечно, знал, что такие учреждения существуют, но никогда в них не был и не представлял, как они устроены изнутри.
В то время это был ПНИ № 20. В 2021 году произошла реорганизация, которую я, собственно, и проводил с правовой стороны. К этому интернату присоединили еще один ПНИ — № 18, пансионат для ветеранов труда и детский филиал — центр, где содержатся дети с психическими и ментальными отклонениями до совершеннолетия. Все это стало называться «Социальный дом “Обручев”».
Это была политика правительства Москвы — непродуманная и, я бы сказал, показная. Смысл был в том, чтобы переименовать психоневрологические интернаты в «социальные дома», чтобы на слух это звучало мягче и приемлемее. Но по сути ничего не изменилось. Более того, есть постановление правительства, где закреплен досрочный выход на пенсию для работников именно ПНИ. В «социальных домах» такого нет, поэтому после реорганизации сотрудники потеряли право на льготы.
Когда реорганизация завершилась, я стал начальником юридического отдела. В этой должности я проработал до декабря 2024 года.
Летом — осенью 2022 года — во время выборов в совет депутатов Обручевского района Москвы — я столкнулся с тем, что тогдашний директор Андрей Бесштанько баллотировался в депутаты.
Бесштанько заставлял людей агитировать за себя, он буквально принуждал их делать это.
Но самое страшное — он использовал проживающих в интернате
Среди постояльцев интерната есть люди юридически дееспособные, но фактически в полной мере не осознающие свои действия — это иногда хуже, чем недееспособность. И вот таких людей подчиненные директора подвозили к избирательным урнам, брали их руку и ставили галочки за нужного кандидата.
Это был первый случай, когда я понял, что здесь многое происходит незаконно. Тогда депутат Роман Галенкин это вскрыл — есть видео- и фотозаписи.
После этого я стал замечать больше: например, в 2023 году совершил суицид один из постояльцев, признанный недееспособным. Никакого расследования не было, просто сообщили о случившемся. Почему, при каких обстоятельствах это произошло, никто не разбирался.
Крики из изоляторов
Когда я как руководитель дежурил на этажах, я своими глазами увидел изоляторы — это настоящие камеры: железная кровать, судно и дверь с решеткой. Людей туда помещали не за нарушения, а за то, что они высказывали свое мнение, хотели чуть больше свободы, чем «положено», это было наказание. Когда я увидел это впервые, у меня был настоящий шок.
Далее выяснилось, что у дееспособных постояльцев в интернате хранятся банковские карты, хотя по состоянию здоровья эти люди были фактически невменяемыми. В какой-то момент с этих карт стали пропадать деньги — не разово, а системно. Тогда директор приказал подать заявление в полицию. Сотрудники увидели, что хранение личных документов и банковских карт постояльцев интерната никак не организовано: ни приказов, ни ответственных, сейф не запирался, ключ от него мог взять кто угодно.
Сотрудники, нечистые на руку, снимали деньги с банковских карт постояльцев, а те не могли ничего об этом сказать
Руководство, видимо, закрывало на это глаза.
Почему это стало возможно? Потому что нет четких нормативов по числу сотрудников на количество проживающих. Например, на 60–70 человек — одна медсестра и одна помощница по уходу (по сути, санитарка). Естественно, ни о каком нормальном уходе речи быть не может.
Люди работают из последних сил, а деньги экономятся на всем.
Я слышал крики из изоляторов, видел, как подопечные между собой устраивали опасные игры — стреляли из пневматики, например. Были случаи, когда недееспособных людей выпускали в город с паспортом, заставляли подписывать документы — сделки, вступления в наследство. Потом мне как юристу приходилось эти сделки оспаривать.
Смерть на работе
Что касается работников — это отдельная история. Любой, кто говорил правду или выражал несогласие, сразу получал дисциплинарные взыскания. Могли за неделю вынести пять выговоров и пригрозить увольнением по статье.
У нас был профсоюз, я был членом профкома. Мы защищали права работников, боролись за справедливость, но администрация восприняла это как угрозу и начала проводить с нами показательные допросы. Директора и его замы вызывали людей, сажали перед собой и устраивали перекрестный допрос, как в полиции. В итоге нам сказали: «Вы действуете против наших интересов. Разгоняйте профсоюз». И профсоюз пришлось распустить. Люди видели, как с ними обращаются, и просто увольнялись.
У меня лично начались конфликты с директором, когда я стал указывать на нарушения по охране труда, по незаконным взысканиям, по несправедливому распределению поощрений. Я задавал прямые вопросы, типа: «Почему люди, работающие по 15–20 лет, не имеют ни одной грамоты, а те, кто пришел год назад, получают награды за “многолетний добросовестный труд”?». На это директор отвечал: «Я решаю здесь все. Вы — никто».
В 2024 году на рабочем месте умерла помощница по уходу. Она отработала вместо одной смены три подряд, и просто не выдержала. Этот случай замяли: оформили так, будто она была пьяна и сама виновата. Когда после этой смерти я отказался подписывать фиктивные документы, меня начали давить. Директор сказал: «Ах, так? У тебя третья красная карточка» и в течение недели завалил меня выговорами.
Я сам инвалид III группы с детства. После этого давления я был вынужден уволиться. С января этого года я борюсь в суде за восстановление на работу.
Когда я узнал о ситуации с Викторией — девушкой, которой после фиксации руками к кровати развилась гангрена, и ей ампутировали обе руки, — я просто не выдержал. Это случилось 14 октября, узнал я об этом от коллег 27-го, а уже 29 октября вышел в одиночный пикет. У меня была выписка, подтверждающая факт происшествия. Я передал ее депутату Роману Галенкину, и он направил обращения в Следственный комитет и правительство Москвы. После этого дело получило огласку, подключились СМИ.
Потом началась слежка и угрозы
Я сам инвалид III группы с детства. После этого давления я был вынужден уволиться. С января этого года я борюсь в суде за восстановление на работу.
Когда я узнал о ситуации с Викторией — девушкой, которой после фиксации руками к кровати развилась гангрена, и ей ампутировали обе руки, — я просто не выдержал. Это случилось 14 октября, узнал я об этом от коллег 27-го, а уже 29 октября вышел в одиночный пикет. У меня была выписка, подтверждающая факт происшествия. Я передал её депутату Роману Калинкину, и он направил обращения в Следственный комитет и правительство Москвы. После этого дело получило огласку, подключились СМИ.
Связывания проживающих в интернате действительно практикуется — это называется «принудительная фиксация», но она должна проводиться строго по нормативам, определенными средствами и только специалистами. В случае Виктории использовали подручные материалы — шерстяные колготки. В результате — гангрена, ампутация рук у 20-летней девушки.
Когда об этом стало известно, начали звонить и писать люди со всей России. Появились новые свидетельства: женщины рассказывали, что их дочерей приковывали к батареям, обжигали руки. Я понял, что это не единичный случай, а система.
Сейчас я хочу добиться, чтобы наказание понесли именно руководители социального дома
Не рядовые санитары, которых сделают «крайними», а директор и его заместители — те, кто обязан был контролировать все, что происходило в интернате. Директора уже уволили по статье, но тут же пристроили в другое заведение. А ведь он получал огромную зарплату, но при этом полностью игнорировал происходящее.
Моя цель — добиться справедливости, привлечь к ответственности тех, кто допустил все это, и сделать так, чтобы подобные вещи больше не скрывались. Потому что для них самое страшное — публичность. А для нас — это единственный способ добиться правды.
Спасибо, что дочитали до конца!
Текст: Дарья Шаферова
Помочь нам