Часы

В доме, где я вырос, время текло иначе. Медленное, вязкое, как патока. И все из-за часов.

Они висели в прихожей, огромные, дубовые, с маятником, похожим на черное каменное копье. Эти часы достались моему отцу от его деда, а тому — от его предков. Никто не помнил, кто их создал. Они просто всегда *были*. И всегда отбивали время.

Не тик-так. Нет. Их звук был глухим и тяжелым — *тук-тук*. Как будто кто-то стучал костяшками пальцев по старому дереву изнутри. Каждый удар отдавался в костях, в зубах, в висках.

Но самое странное было не это. А то, что они отбивали не шестьдесят секунд в минуте. Иногда между ударами маятника проходило десять секунд. Иногда — минута. А порой он замирал на самом верху, и в доме воцарялась мертвая, давящая тишина. Мы замирали вместе с ним, затаив дыхание, пока не раздавался новый, оглушительный *ТУК*, и время с облегчением возобновляло свой бег.

Отец говорил: «Не трогай их. Они следят за порядком». Что это значило, я не понимал. Пока мне не исполнилось двенадцать.

В тот вечер родители уехали в больницу к тете, оставив меня с бабушкой. Она рано легла спать, а я смотрел в гостиной телевизор. Когда часы пробили одиннадцать (одиннадцать медленных, тягучих ударов), я заметил нечто странное.

Маятник качнулся, и в его мерцающей поверхности я увидел не свое отражение, а чье-то другое. Бледное, вытянутое лицо с темными впадинами вместо глаз. Я испуганно моргнул — и отражение исчезло. Спишу на усталость, подумал я.

Но потом часы начали бить полночь.

Первый удар прозвучал как обычно. На втором в доме погас свет. Только лунный свет слабо серебрил край циферблата. Третий удар — где-то наверху, в спальне бабушки, громко хлопнула дверь. Четвертый — по всему дому прошел ледяной ветер, хотя окна были закрыты.

Я не мог пошевелиться, прикованный к креслу этим металлическим звоном, который резал тишину.

Пятый. Шестой. Седьмой. С каждым ударом в прихожей, откуда доносился звук, становилось темнее. Тьма сгущалась, становилась плотной, почти осязаемой.

Восьмой удар. Я услышал тихий скрежет. Дверь в прихожую медленно, на миллиметр, приоткрылась. Из щели на меня смотрел одинокий, бледный, немигающий глаз.

Девятый. Скрип паркета. Кто-то шел. Медленно, волоча ноги. Шел из прихожей по коридору.

Десятый. Шаги замерли прямо за дверью в гостиную. Рука на бронзовой ручке дрожала. Я видел длинные, костлявые пальцы.

Одиннадцатый. Дверь с жутким скрипом начала открываться. В проем влилась тень — высокая, тощая, с неестественно вытянутыми конечностями. У нее не было лица, только бледное пятно, на котором плавали те самые темные впадины, что я видел в маятнике.

Двенадцатый удар пробил, и существо оказалось в метре от меня. Оно пахло пылью, старым деревом и тленом. Оно наклонилось, и его безликая голова приблизилась к моему лицу.

Я зажмурился, ожидая конца.

Но его не последовало.

Раздался тихий, костяной щелчок. Я открыл глаза. Существа не было. Свет горел. Телевизор работал. Сердце колотилось где-то в горле.

Я бросился в прихожую. Часы шли ровно, их маятник мерно качался. Ничего не происходило.

Сломя голову я вбежал в комнату к бабушке, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Она лежала в кровати, укрытая одеялом. Я тронул ее за плечо — оно было холодным. Ее глаза были широко открыты, полны безмолвного ужаса, а на шее красовались пять тонких синяков, будто от длинных костлявых пальцев.

Часы пробили час ночи. Всего один удар. Глухой и удовлетворенный.

Они следят за порядком. Порядком в нашем роду. Они забирают того, чье время истекло. Но иногда они любят поиграть с тем, чья очередь еще не пришла.

С тех пор прошло двадцать лет. Я уехал из того дома. Но я везде слышу их тихий стук. *Тук-тук*. Он доносится из-за стен в квартире, из подвала, из старого шкафа.

Они ждут. Они всегда ждут. Потому что мое время… мое время уже на исходе. И в следующую полночь они придут по меня.