Сегодня нашим автором станет Татьяна Давыдовна Белоусова (Вакарчук) из поселка Каз Таштагольского района Кемеровской области. Родом она с Украины, там и встретила начало Великой Отечественной войны. Пережить ей довелось очень много, однако, как Татьяна Давыдовна сама признается в письме, она сознательно опустила многие страшные подробности фашистской оккупации.
«В сорок первом году мы жили на Украине, в Одесской области. Нас у мамы было трое: старшая сестра 1925 года рождения, брат – 1927-го и я – 1930-го. Но родители разошлись, и отец увез сестру в Кисловодск, а мы с братом остались с мамой.
К началу войны я окончила третий класс, перешла в четвертый, но учиться дальше не пришлось. Нас эвакуировали из деревни сразу же в первый день войны вместе со всем колхозным скотом. Мама меня и брата забрала с собой, и вот мы гнали скотину по дорогам войны куда-то вглубь России. Нас бомбили немцы – животные разбегались, кто-то погибал. Но мы снова собирали скот и опять гнали дальше. И немцы все равно нас догнали, ведь мы были с коровами, которых надо было и кормить, и доить, далеко мы не могли убежать.
Немцы были на машинах и мотоциклах. Скрыться от них не получилось. Догнали они нас под Донецком, там есть такое место – Первая Михайловка. Мы загнали скотину в большой ров и спрятались, но не знали, что делать дальше, куда нам двигаться. Пока мы там сидели, через ров бежали наши солдаты и тащили на себе раненых. Один солдат подошел к маме и отдал ей знамя полка.
Наш «старшой» дед Родон пошел на дорогу. Немцы приказали ему: «Возвращаешься домой и сдаешь скот в колхоз». Дед вернулся, увидел знамя и стал маму пугать: «Ты что, хочешь, чтобы нас всех расстреляли?» Тогда мама нашла какую-то дыру в земле и затолкала туда это знамя, и мы заложили камнями. Пришлось возвращаться обратно…
Когда мы вернулись спустя месяц, около нашей деревни уже хозяйничали немцы. Дом наш сгорел, вообще полдеревни сгорело. Скот сдали в колхоз, а потом немцы всю живность поели, ни одной курицы в деревне не осталось.
Через год открыли школу. Нашу область немцы отдали в распоряжение румынам, поэтому учителя у нас были румынские и учились мы по-румынски. Учителя не понимали нас, и мы их тоже не понимали, но буквы напоминали украинские. Выучим слово «зрительно» и читаем, а что оно означает, понятия не имеем, – так и учились. В апреле сорок четвертого нас наконец освободили.
Учиться мы стали только в следующем году. Пришлось возвращаться «обратно»: я опять пошла в третий класс и четвертый, а потом учиться стало невозможно. Гоняли нас в колхоз, надо было сеять, пахать, а на чем? Ничего ведь не было, ни лошадей, ни тракторов, кто сберег какую-нибудь коровенку, тот на ней и пахал, а остальные все лопатами. Нам говорили: «Ложку держать можешь, значит, и лопату можешь держать». Так мы работали первый год после войны… В сорок пятом сестра вышла замуж, а брата забрали в армию.
Потом стало полегче, но тут же пошла засуха, ничего не уродилось – начался ужасный голод. Ели лебеду, желуди, сушили сердцевину подсолнухов и растирали – в пищу шло все, что только можно. И мы с мамой решили уехать в Сибирь. В 1947 году муж сестры, мамин зять, выслал нам вызов и деньги. Мама продала сад с огородом, и мы уехали в Таштагольский район, в Кабырзу.
Ехали туда целый месяц на товарняке. От Таштагола шли пешком до Кабырзы три дня. Есть было нечего, хорошо, что стояло лето, июль, зрела малина, смородина – ели прямо у тропинок. Покушаем – и дальше идем. Так и дошли до Кабырзы, где и остались. Я устроилась работать в леспромхоз…
Как-то сидели со старшим внуком, смотрели телевизор. Показывали, как идет война на Украине, и показали дорогу на Донецк, по которой мы гнали скот в сорок первом году. Я вспомнила, как мама спрятала знамя. Внук говорит: «Поедем, бабуля, найдем?» «Ты что? – говорю. – Восемьдесят с лишним лет прошло, оно уже в пыль превратилось. Да и поймают нас, и будем сидеть, если не расстреляют…» Времена меняются, а люди?»