первая часть
— Геночка мой, работящий мальчик, — продолжала Аделаида Прокофьевна, и нежность в её голосе стала почти осязаемой.
— На заводе трудится от зари до зари. Но разве же на эти деньги можно жить? Живём сейчас у дальней родственницы, в уголочке. Она болеет, кричит по ночам, сыну выспаться некогда. А раньше… как было — свой колхоз, своя школа, все друг друга знают, помогают.
— Да, сейчас всё иначе… — машинально кивнула Евдокия.
— При Советском Союзе такого безобразия не допустили бы, — убеждённо произнесла Аделаида Прокофьевна. — Жильё давали бесплатно, работу гарантировали. Конечно, не всё гладко было, но люди человечнее были, душевнее!
Она достала из потёртой сумочки фотографии. На пожелтевших снимках — молодая, но уже строгая учительница среди учеников, школьная доска с мелованным контуром СССР, праздничная демонстрация.
— Вот здесь я на конкурсе «Учитель года, 78-й», кажется… — она указала на групповой снимок, где среди других педагогов стояла, гордо выпрямившись, женщина с такими же, как у неё самой, чертами лица.
— А это мой Николай Степанович, светлая ему память. На парад ходили вместе…
На этой фотографии статный мужчина в военной форме обнимал её за плечи. Ордена блестели на груди, улыбка светилась гордостью. Каждая фотография была окном в эпоху, по которой Евдокия не могла тосковать — не застала, но которая почему-то вызывала щемящее чувство утраты. Словно украли у неё что-то важное. Может, корни? Преемственность поколений?
— А сын у вас где сейчас? — спросила Евдокия, глянув на часы. Обеденный перерыв подходил к концу.
— На заводе, где же ещё… — вздохнула Аделаида Прокофьевна. — По двенадцать часов вкалывает бедный мальчик. И не юноша уже — сорок годков, а всё без своего угла… Эх, такое время!
На прощание она крепко пожала руку Евдокии, и в этом пожатии чувствовалась странная смесь хрупкости и силы.
— Дай вам Бог здоровья, Дуняша. Хорошая вы девушка, сразу видно — душа светлая.
Ещё три воскресенья они встречались после службы. Аделаида Прокофьевна рассказывала о прежней жизни, слушала немногословные истории Евдокии.
Когда Аделаида Прокофьевна узнала о детдомовском прошлом девушки, глаза её наполнились слезами.
— Бедная деточка… А я-то жалуюсь. У вас и того не было, что есть у нас с Геночкой — общей памяти, корней…
Решение пришло как будто само собой. В тот момент оно казалось Евдокии единственно правильным.
— Аделаида Прокофьевна, а почему бы вам с сыном не пожить у меня? Квартирка маленькая, но на троих хватит. Временно, пока не решите свой вопрос…
Пожилая женщина заплакала, прижимая ладони к лицу:
— Дуня, ангел вы мой! Неужто остались ещё такие люди?
Первые дни были безоблачными. Квартирка, словно ожидавшая настоящую хозяйку, преобразилась под руками Аделаиды Прокофьевны. Появились кружевные салфетки, расставленные с удивительным вкусом, запах свежевыпеченных пирогов будил Евдокию по утрам. Даже фикус, казалось, распрямил листья, откликаясь на заботу.
— Куда же такие руки? — всплескивала руками пожилая женщина, наблюдая, как неумело Евдокия заваривает чай. — Дай-ка я покажу, как это делали в хороших домах…
И показывала: как заваривать чай, гладить мужские рубашки, как правильно солить огурцы на зиму.
За этими уроками Аделаида Прокофьевна рассказывала о своих учениках — кто стал геологом, кто защитил диссертацию, кто вспоминает её в письмах из дальних краёв. По вечерам она доставала свой старый альбом: фотографии, открытки, записки — целая жизнь, запечатлённая на бумаге.
Геннадий задерживался допоздна, приходил уставший, молчаливый, но обязательно целовал мать в щёку и благодарил Евдокию за приют.
Тихая идиллия длилась три недели.
В ту ночь Геннадий ввалился в квартиру за полночь. Грохот двери вырвал Евдокию из глубокого сна. Накинув халат, она вышла в коридор.
— Чего не спишь? — голос Геннадия был неестественно громким и каким-то масляным…
Глаза Геннадия блестели нездоровым блеском.
— Ждала? — От него крепко пахло спиртным и сигаретами. Покачиваясь, он сделал шаг к Евдокии. — Красивая ты, Дунька. Совсем одна живёшь. Непорядок. Мужская рука нужна…
Этой самой рукой он попытался обнять её за талию. Евдокия резко отстранилась:
— Вы пьяны, Геннадий. Идите спать, пожалуйста.
Он захохотал, запрокинув голову:
— Какие мы неприступные! Цену себе набиваешь. Зря. Я — мужик видный, не то что твои больничные задохлики в белых халатиках.
— Прекратите! — голос Евдокии дрогнул. — Вы разбудите Аделаиду Прокофьевну.
— Мамаша крепко спит, — он подмигнул. — У неё свои таблеточки имеются. До утра — как убитая.
Евдокия попятилась к своей комнате. Геннадий сделал резкий выпад вперёд, схватив её за руку — неожиданно, сильно и больно.
— Дунь, ты чего ломаешься? Я же не прошу замуж выходить, так, по-дружески…
— Уберите руки! — Она, наконец, вырвалась и юркнула в комнату, захлопнув дверь.
Геннадий не стал ломиться внутрь, но до утра бормотал что-то под дверью — сначала угрозы, потом невнятные извинения. Под утро затих.
Когда Евдокия, не сомкнув за ночь глаза, вышла к завтраку, Аделаида Прокофьевна хлопотала у плиты так, словно ничего не случилось.
— А Геночка-то наш загулял вчера с друзьями, — пропела она, переворачивая блины. — Устал мальчик, нервы сдали. Ты уж прости его, если что не так.
Это был только первый звоночек. За ним последовали другие, всё более громкие и тревожные. Геннадий стал приходить нетрезвым чаще, не стесняясь в выражениях и жестах. Аделаида Прокофьевна будто ничего не замечала.
А потом гости начали приглашать гостей. Сначала старого друга Геннадия — Виктора, угрюмого мужчину с приплюснутым, словно от удара, носом. Он остался ночевать на кухне. За ним ещё двое таких же нелюдимых, со специфическими татуировками на пальцах.
— Надолго они? — осмелилась спросить Евдокия у Аделаиды Прокофьевны.
— Деточка, мальчикам негде жить, — пожилая женщина укоризненно покачала головой. — Ты же знаешь, какие сейчас времена. Все бездомные, все голодные.
Вечерами на кухне гремела музыка, звенели бутылки, раздавался хохот. Евдокия запиралась в своей комнате с ужасом, понимая, что теряет контроль над собственным домом. Заветная квартирка превращалась в притон, где ей отводилась роль безропотной служанки.
Однажды, набравшись смелости, Евдокия попыталась поговорить с Аделаидой Прокофьевной наедине.
— Вы обещали, что это временно, — начала она. — Но прошло уже почти два месяца. Вы не ищете другое жильё. Геннадий приводит странных людей…
— Странных? — Аделаида Прокофьевна всплеснула руками. — Это же его друзья! Мальчику нужно общение, отдых после тяжёлой работы.
— Но они пьют, курят в квартире, не убирают за собой…
— А ты, деточка, стала какой-то черствой, — тон Аделаиды Прокофьевны изменился, в голосе зазвучала стальная нотка. — Мы столько для тебя делаем. Я готовлю, убираю, Гена ремонтирует всё, что не попросишь. А ты из-за какого-то окурка скандал устраиваешь.
Евдокия оторопела. Казалось, с её собеседницы соскользнула маска добросердечной учительницы, обнажив цепкий, расчетливый взгляд.
— Я просто хочу, чтобы вы нашли своё жильё, — тихо сказала Евдокия. — Как и договаривались.
— Ишь ты! — Аделаида Прокофьевна некрасиво усмехнулась. — Выставить нас на улицу захотела… Не выйдет, голубушка. Куда мы пойдём? Под забор?
— Я не это имела в виду…
— Я-то думала, благодарной будешь. Мы внесли в твою жизнь смысл, семью тебе создали, а ты вот как…
В тот вечер Евдокия впервые с ужасом осознала, что пустила в дом не несчастных людей, а хищников, почуявших добычу.
Финал наступил быстро и жестоко. После безуспешных попыток образумить непрошенных гостей, Евдокия решилась на отчаянный шаг — категорично потребовала, чтобы они съехали в течение недели.
Аделаида Прокофьевна молча выслушала её.
А вечером, когда Евдокия вернулась с работы, в квартире её встретил Геннадий — трезвый, подтянутый, от этого ещё более страшный.
— Значит, на улицу нас выставить вздумала, — говорил он тихо, почти ласково. — Бабку больную и меня, работягу. Мы с Аделаидой Прокофьевной всё обсудили…
— Вы должны были искать жильё, но не искали. Это было временное…
Она не договорила. Геннадий схватил её за горло и прижал к стене с такой силой, что потемнело в глазах.
— Слушай сюда, дурочка. Я трижды судим. Знаешь за что? За разбой, мошенничество и нанесение тяжких телесных...
— Угадай, что я могу сделать с тобой? — хрипло прошипел Геннадий.
Евдокия задыхалась, перед глазами плесали чёрные мушки.
— А теперь вникай, — его лицо склонилось близко, дыхание пахло перегаром. — Это теперь наша хата. Наша. Ты будешь жить тихо, как мышка. Будешь отдавать зарплату на еду и бухло. И никаких фокусов, поняла?
Он разжал пальцы, и Евдокия сползла по стенке, хватая ртом воздух. Геннадий пригнулся ей к уху:
— А попробуешь заявить в ментовку — пожалеешь. У тебя же работа… с лекарствами, с больными. Вдруг окажется, что ты, та ещё дрянь, таскаешь наркоту из больницы. Или с дедушками старыми непотребства творишь… А то и вовсе калечишь их. Свидетели найдутся. Ха!
В дверях кухни появилась Аделаида Прокофьевна. Её взгляд был холоден и расчётлив.
— Я предупреждала тебя, деточка, — проговорила она с фальшивой заботой. — С благодарностью надо относиться к тому, что имеешь. А ты вот как обернулась против нас…
В тот момент Евдокия поняла, что попалась в капкан. Простая тихая жизнь, которую она строила по кирпичику, рухнула в одночасье.
Она стала пленницей в собственном доме, униженной и раздавленной. Твердохлебовы забрали ключи, контролировали каждый её шаг, каждую копейку, каждый вздох. Единственным оазисом, где она могла хоть немного дышать, стала больница. Но даже там тень Геннадия неотступно следовала за ней: он звонил по несколько раз в день, а иногда неожиданно появлялся в отделении, навещая заболевшую маму.
Жизнь Евдокии превратилась в кошмар. И выхода, казалось, не было.
продолжение