В области образования Александр Первый тоже сказал своё слово. Если А. Аракчеев на собственные деньги основал кадетский корпус, учительскую семинарию и немало разных школ, то царь пригласил для руководства царскосельским лицеем, где обучались все высшие сановники государства иезуита Жозефа де Местра, имевшего большое влияние при дворе.
Этот «учёный» муж учил высшие слои тогдашнего российского общества следующему: «Военные отнюдь не должны, да и не могут быть учёными ... Весьма кстати было замечено во Франции, что никогда не случалось моряку-академику захватить вражеский фрегат. Для армии в совокупности паука не только не досягаема, но даже вредна. Наука из военного де-лает домоседа, лентяя, она почти всегда лишает того беззаветного мужества и удали, от которых зависит успех на войне».
Что могло вырасти после таких поучений? Конечно, ничего дельного. Например, великий князь Михаил Павлович, закончив учение, заколотил свой книжный шкаф гвоздями. В таких условиях оставалось только уповать да мужество и удаль. При таком отношении к военной науке и науке вообще в армии насаждались гатчинские порядки и военные поселения.
Де Местр провел в России четырнадцать лет, с 1803 по 1817 гг. и оказал существенное влияние на политику Министерства народного просвещения, резко критикуя российскую систему образования и воспитания, проникнутую духом галломании и примитивного подражательства западноевропейским образцам. Он усматривал крайнюю опасность для государства российского в существовании того интеллектуального слоя («малого народа», если использовать термин О. Кошена и И. Шафаревича), который возник в результате влияния модных западноевропейских идей. Полуобразованные дворяне-галломаны представляли, по сути, подрывной элемент, как минимум, преисполненный оппозиционного духа и воинствующего аморализма
. Де Местр писал в своих «Петербургских письмах» : «Умы их извращены и преисполнены гордыни, им родина опротивела, они вечно порицают правительство, преклоняются перед иностранными вкусами, модами и языками и готовы ниспровергнуть все то, что презирают, т.е. все на свете. Другое страшное последствие, вытекающее из этой научной мании, заключается в том, что правительство, нуждаясь для осуществления ее в профессорах, постоянно принуждено обращаться за ними в иностранные государства; а так как люди истинно-образованные и нравственные редко оставляют свое отечество, где их почитают и награждают, то одни только люди посредственные, и к тому же не только развратные, но и совершенно испорченные являются на Север предлагать за деньги свою мнимую ученость.
Особенно теперь Россия ежедневно покрывается этою пеною, которую выбрасывают на нее политические бури соседних стран. Перебежчики эти приносят сюда одну наглость и пороки. Не имея ни любви, ни уважения к стране, без связей домашних, гражданских или религиозных, они смеются над теми непрозорливыми русскими, которые поручают им все, что есть дорогого у них на свете, они спешат набрать довольно золота, чтобы привольно зажить в другом месте, и, обманув общественное мнение кое-какими публичными опытами, которые истинным судьям представляются жалкими образцами невежества, возвращаются на родину, чтобы издеваться над Россиею в дрянных книжонках, которые Россия еще покупает у этих же бездельников, – пожалуй, даже переводит <…> Таким образом сюда попадает сор Европы, и несчастная Россия дорого платит сонмищу иностранцев, исключительно занятому ее порчею».
Богатый опыт 1812-14 годов не изучался. В результате на плацах конца александровской и николаевской эпох создавались «какая-то особенная "мирно-военная" тактика, ничего общего не имевшая с действительными боевыми требованиями. Система эта совершенно убивала в войсках, а особенно в командирах, всякое чувство реальности. Всё было построено на фикции, начиная с "показных атак" дивизионного и корпусного учения и кончая "показом" заряжения и "показом" выстрела одиночного обучения.
Методы, приведшие прусскую армию к катастрофе 1806 года, насаждались уже мно-го лет спустя в русской армии с упорством достойным лучшего применения. И лишь благодаря бесподобным качествам русского офицера и русского солдата, мы вместо позора Вены полупили скорбную славу Севастополя..
Насколько Александр I преклонялся пород всем западным, красноречиво показывает следующий случаи. Проезжая по Елисейским полям, Александр I увидел фельдмаршала Веллингтона, лично занимавшегося обучением двенадцати новобранцев.
https://www.booksite.ru/fulltext/1/001/008/003/898.htm
Это буквально явилось откровением для Александра I. «Веллингтон открыл мне глаза, — заявил он, — в мирное время необходимо наниматься мелочами службы!». Ермолов, Муравьёв и другие считали, что данное учение Веллингтона было далеко не случайным, полагая, что оно было подсказано Веллингтону хитроумным австрийским канцлером Меттернихом.
Зная страсть Александра 1 к муштре, Меттерних уговорил Веллингтона провести это обучение, в надежде, что царь после этого уйдёт в дорогое ему увлечение и не будет более вмешиваться в политику, благодаря чему у Австрии и Англии на конгрессе руки окажутся развязанными. Так оно и случилось.
Уже в Париже начались ежедневные разводы и учения, утомительные парады и ещё более утомительные репетиции парадов. Благодаря этому на Венском конгрессе союзники «отблагодарили» Россию, передав ей Варшавский округ и предложив передать Галицию Австрии, с чем Александр I без какого-либо сопротивления согласился.
https://el-tolstyh.livejournal.com/559398.html
Эти ежедневные парады, разводы и учения во Франции завершились в конце августа 1815 года, когда русская армия, готовившаяся к обратному походу, была собрана на равнине у Вертю.
28 августа Александр I показал результаты своих «трудов» союзникам и недавним противникам. К параду было привлечено 150 тысяч человек и 600 орудий. Зрелище шедших в ногу 132 батальонов вызвало неподдельное изумление и восторг присутствующих на параде. Причём ни один из солдат парадного расчёта не сбился с ноги.
На что рассчитывал Александр I, организуя столь грандиозную показуху? Великий мистификатор, вероятно, рассчитывал, что вид слаженно двигавшихся многочисленных солдатских колонн способен привести в трепет всех, кто увидит это зрелище.
Таким образом, с учения Веллингтона началось длительное увлечение в нашей армии «мелочами службы» и показухой, которые привели не только к Севастополю 1856 года, но также к Цусиме, Порт-Артуру и прочим поражениям в позднейшие времена.
Что касается противников России, то умнейшие из них уже тогда поняли, что Александра I и Россию можно очень даже успешно использовать и собственных интересах. Первой это проделала Австрия, тогда же в 1815 году, когда мирным путём отторгла Галицию т России.
Всё это было следствием полного пренебрежения Александра I национально-государственными интересами страны, презрением ко всему национально-русскому, посто-янным унижением национального достоинства русского народа.
Примеры унижения ру-ского национального достоинства были преподаны Александром I в том же 1815 году. По воспоминаниям Ермолова Александр I приказал однажды арестовать двух командиров гренадёрских полков «за то, что несчастный какой-то извод с ноги сбился». Хуже всего в этой истории было то, что царь повелел арестовать этих офицеров англичанам!
Это распоряже-ние возмутило всех, начиная с великих князей, Ермолов тщетно пытался спасти честь рус-ских офицеров. Он умолял Александра I: «Полковники сии — отличнейшие офицеры, уважьте службу их, а особливо не посылайте на иностранную гауптвахту!» Однако Алек-сандр I был неумолим. Этим подчёркнутым унижением русских перед иностранцами он стремился приобрести лично себе популярность среди них, в чём отчасти и преуспел.
Но не только перед своими союзниками унижал русских людей Александр I. Он ещё в больших масштабах это проделывал перед бывшими противниками. Вместо того, чтобы начать русификацию поляков, 9 мая 1815 года Александр I торжественным манифестом восстановил Польское королевство на началах полной автономии, со своим Сеймом, законода-тельством, монетной системой, вооружёнными силами и своими наградами (ордена Белого Орла и Святого Станислава). Александр I принял титул короля польского.
https://xn--h1aagokeh.xn--p1ai/journal/post/5502
Наместником в Варшаву был назначен великий князь Константин Павлович. Замена, как видим, явно неравнозначная, если сравнивать с Византийской империей, которая ему предназначалась Екатериной II. Он же стал главнокомандующим польской армии. Костяк этой польской армии состоял из польских легионов наполеоновских войск. Поляки приняли эту царствен-ную милость как нечто совершенно должное и похвалялись перед русскими, что вот воз-вращаются в отчизну с распущенными знаменами и барабанным боем, ничуть не побеждён-ные "москалями"/.
Польская армия имела 35 тысяч штыков и сабель. Командный состав, командный язык были польские, так как русские уставы были переведены на польский язык. По существу это была иностранная армия, подчинённая русскому главнокомандующему. В 1817 году из жи-телей Западного края был сформирован Литовский корпус, который также был подчинён Константину Павловичу. Видную роль в этой польско-литовской армии играл Курута — начальник штаба великого князя. Сын константинопольского грека Курута воспитывался вместе с цесаревичем Константином. Со временем Курута стал видным представителем масонства, которое теперь уже сильно распространилось и в армии. Читателю, я наде-юсь, понятно, во что со временем превратилась эта армия.
Однако Александр I ничего вредного в этой армии не видел. Наоборот, он на каждом шагу стремился доказать полякам своё благоволение. В 1817 году он венчался польской ко-роной, а в 1818 году лично открыл работу польского Сейма. При этом Александр I, чтобы привлечь сердца польских подданных, подчёркнуто пренебрежительно относился к русским.
Поляки всё это воспринимали как заигрывание с ними, как признак слабости России. Паcкевич в 1818 году, присутствовавший на варшавских торжествах, писал: «Поляки возмечта-ли о себе более, чем благоразумие сего дозволяло и высокомерие своё постоянно выбалтыва-ли, а русские молчаливо, но глубоко затаили оскорблённое национальное своё чувство. На одном из смотров подхожу я к графу Милорадовичу и графу Остерману (они тут же были, даже их держали в Варшаве, как и нас, в чёрном теле, вероятно, также чтобы привлечь любовь польских генералов армии Наполеона) и спросил: "Что из этого будет?" Граф Остерман ответил: "А вот что будет: что ты через десять лет со своей дивизией будешь их штурмом брать!". Он ошибся на три года».
О какой русификации окраины могла идти речь, если в головах царствующих особ парили химеры, одна хуже другой. И это несмотря на то, что было немало умных людей, хорошо понимавших, к чему эти химеры могут привести. Но их не слушали, их удаляли подальше от столицы. Так Ермолов оказался на Кавказе. Если учесть, что Финляндия имела почти такую же автономию, как и Польша, то становится понятно, что окраины Российской империи уже при Александре I превратились в очаги её будущего распада.
Понимал ли этот Александр I? Думается, такие мысли ему в голову не приходили. Человек, ставший во главе Священного Союза, объединивший, по его мнению, христианскую Европу, через возрождение Польши и Финляндии строил химерические планы объединения России и Европы.
Химерическое мышление выработалось у Александра I в значительной степени потому, что он был склонен к религиозному мистицизму. Для него Россия, как Царство Божие на земле, не было пустым звуком.
Причём Россию он понимал не как страну русских (сегодня это повторяется), а как страну, населенную различными народами, из которых русские для него были самыми худшими. Такое мышление, кроме религиозного…
...
Вы читали ознакомительный фрагмент статьи. Продолжить чтение можно на нашем сайте, перейдя по ссылке: https://www.razumei.ru/blog/Sinizyn79_/14781/nashu-istoriyu-pytayutsya-sdelat-sluzhankoi-zapada-aleksandr-pervyi-otceubiica-prodolzhenie-antirusskoi-deyatelnosti-
Подпишитесь на наш канал 'Мировоззрение Русской цивилизации' в Телеграм