[ ПАРОДИЯ ]
Неопубликованные заметки Джеймса Джойса о посещении лекции Набокова
Я внимательно слушал лекцию Владимира Набокова о моем романе "Улисс". И, хотя признаю его стилистическое мастерство и отдельные проницательные замечания (особенно о синхронизации и человеке в макинтоше), в целом его интерпретация вызывает мое глубокое несогласие как автора:
- Упрощение темы и структуры. Набоков сводит сложнейшую полифонию "Улисса" к простой схеме "Блум и Судьба" (горестное прошлое, смешное/трагическое настоящее, жалкое будущее). Он объявляет гомеровские параллели "затянутыми аллегориями" и "напрасной тратой времени", а символику телесных органов/искусств — "унылой ахинеей".
Это грубое упрощение. "Одиссея" — не просто "затасканный миф", а фундаментальный каркас, придающий универсальный масштаб дублинскому дню. Пародийное переосмысление мифа — ключевой структурный и смыслообразующий элемент. Отказ от поиска этих параллелей (которые я, напомню, сам подсказал в схемах, пусть и с иронией) обедняет понимание. Символика глав (стили, органы, искусства) — не педантичная аллегория, а сложная система, раскрывающая разные аспекты человеческого опыта и восприятия. Свести все к "Блуму и Судьбе" — значит игнорировать метафизические поиски Стивена, социальную сатиру, лингвистические эксперименты и сам процесс восприятия реальности, который является главным "героем" книги. - Непонимание и недооценка "потока сознания". Набоков считает прием "прыжков сознания" надуманным, сомневается, что люди мыслят только словами ("человек не всегда думает словами"), называет поток Блума "патологическим вздором", "надуманным и лишним", особенно в его физиологических аспектах. Предлагает читателям "отвлечься" от этой "особой озабоченности".
Это фундаментальное непонимание сути моего эксперимента. "Поток сознания" — не попытка фотографически точно записать мысли (что невозможно), а художественный метод передачи всего спектра психической жизни: рационального, сенсорного, эмоционального, подсознательного, физиологического. Мысли действительно текут ассоциациями, обрывками фраз, образами, запахами, воспоминаниями, телесными ощущениями. Отрицать физиологию (особенно в контексте Липпи, Блума) — значит отрицать целостность человеческого существа. То, что Набоков называет "патологией" и "вульгарностью", — это попытка показать неотфильтрованную реальность внутреннего мира, его хаос и многомерность, освобожденную от литературных условностей. Предложить "отвлечься" от этого — значит предложить отвлечься от самой сути романа. - Неправильная трактовка Леопольда Блума. Набоков признает его центральной фигурой, но называет "сексуально озабоченным", "крайним клиническим примером", "не совсем нормальным в зоологическом смысле". Считает его изображение нарочито грубым в "национальных чертах" (еврейство). Оспаривает его "заурядность", но при этом сам акцентирует его "странности" как патологию.
Как и многие "чистые" или "испорченные" критики, которых он сам упоминает, Набоков не уловил сути Блума. Он не "клинический случай", а универсальный Человек. Его мысли, включая сексуальные фантазии, физиологические отправления, сентиментальность, любопытство, доброту, трусость, ревность, — это и есть ткань обыденного сознания, показанная без прикрас. Его "еврейство" — не просто "тип изгоя" для контраста с ирландцами, а ключ к пониманию темы изгнанничества, чужеродности, которая касается и Стивена, и меня самого. Блум — "зауряден" именно своей универсальной человечностью, но Набоков видит в этом лишь повод для диагноза, не замечая трагикомического величия "маленького человека" в эпическом контексте. - Недооценка Стивена Дедала и их связи с Блумом. Набоков видит в Стивене скорее "проекцию авторского интеллекта", "холодное конкретное существо", "эгоцентрика", "трудно воспринимаемого читателем". Их связь сводит к утилитарной идее Блума о Стивене как "благородном" любовнике для Молли.
Это далеко не так. Стивен — не просто интеллектуальный двойник. Он носитель метафизических мук (вина перед матерью, потеря веры, поиск отцовства/творческой идентичности). Его "холодность" и "эгоцентризм" — броня ранимой души. Связь с Блумом — не только сюжетный ход, а встреча разных типов сознания (интеллектуального/чувственного, молодости/зрелости, художника/обывателя), поиск духовного отцовства/сыновства. Свести это к плану Блума о замене Бойлана — значит не увидеть глубины этой встречи "блудного сына" и "приемного отца". - Поверхностное прочтение финала (Пенелопа). Набоков называет монолог Молли "пылающим, лихорадочным, вульгарным сознанием довольно истеричной ограниченной женщины, патологически чувственной". Считает прием потока сознания "не более реалистичным", чем другие, и утверждает, что он "имел колоссальное влияние" лишь на "второстепенных поэтов".
Это, пожалуй, самое оскорбительное искажение. Монолог Молли — триумф книги! Это голос самой Жизни, Природы, Плоти, Вечной Женственности. Ее "вульгарность" — это правда женского опыта, свободная от мужских представлений о приличиях. Ее ассоциативный поток, смешение высокого и низкого, телесного и духовного, воспоминаний Гибралтара и Дублина — это гимн непрерывности бытия, утверждение "Да" миру. Назвать это "истерией" и "патологией" — глубочайшее непонимание. Влияние этого эпизода на литературу (не только на "крошечных" поэтов) огромно именно благодаря его радикальной правдивости и новаторству в передаче женского сознания. Предложение Набокова "разделить предложения" знаками препинания убило бы саму суть этого живого, дышащего текста. - Избирательная слепота к стилистическому новаторству. Хотя Набоков формально признает "постоянную смену точки зрения" и перечисляет стили, он часто называет их "без особой причины", "излишне затемняющими", "плохо сбалансированными" (библиотека), "не слишком остроумными" (Стивен в библиотеке), "излишне темен" (цирк). Пародии (особенно в "Сиренax" и "Одиссее") кажутся ему порой забавными, но не более.
Это огромное заблуждение. Каждая смена стиля глубоко мотивирована содержанием главы и способом восприятия героя/мира в данный момент. "Затемнение" — сознательный прием, требующий активного чтения, погружения в языковую ткань. Пародии — не просто развлечение, а инструмент критики литературных клише, социальных условностей, различных форм дискурса (реклама, сентиментальный роман, научный стиль и т.д.). Отрицать их глубину и необходимость — значит не понимать сатирического и деструктивного пафоса романа.
Заключение
Господин Набоков, вы — блестящий стилист, но как читатель "Улисса" вы оказались в плену собственных предубеждений. Вы ищете в моем романе то, чего в нем нет (простую фабулу, "нормальных" героев, "красивый" стиль), и не видите того, что есть: радикальную попытку запечатлеть саму ткань сознания и бытия во всей ее сложности, хаотичности, физиологичности и красоте. Вы отвергаете сердцевину моего метода — поток сознания и глубинный символизм — как "патологию" и "ахинею". Вы сводите универсального Блума к клиническому случаю, а гимн Жизни Молли — к истерии ограниченной женщины. Вы хотите "отвлечься" от того, что составляет самую суть книги.
Ваша лекция — доказательство того, как трудно прорваться сквозь слои условностей к подлинному восприятию. "Улисс" требует не удобства, а мужества погружения в хаос, принятия его и узнавания в нем себя. Вы этого мужества, увы, не проявили. Вы увидели лишь "толстую книгу" с "богатым лексиконом", но не услышали ее пульса — пульса города, сознания, самой жизни, бьющейся в каждом, даже самом "вульгарном" слове. Моя книга — это не "слегка переоцененное" сооружение, а новый континент литературы, который вы так и не смогли по-настоящему открыть для себя. Ваша критика подтверждает: "Улисс" выполнил свою миссию — он остался непокоренным, требующим новых и новых попыток понимания.