12 ноября 1935 года, в городе Харьков, Марк Гаврилович нервничал, как все отцы в предродовой, дымил папиросой и решил убить время в кинотеатре. На экране мелькали гангстеры, перестрелки и отважная героиня по имени Люси из «Акул Нью-Йорка». Когда он вернулся в роддом, дочка уже кричала во всё горло. «Будет Люси!» – объявил он жене. В загсе чиновница поморщилась: «Какая Люси? Давайте по-нашему – Люся, то есть, Людмила». «Людям милая значит», – согласилась мама.
Только вот милость толпы – штука переменчивая, как московская погода. То ты королева экрана, то изгой, которого стирают из титров собственной биографии. То пятьдесят миллионов зрителей ломятся на твой фильм, то пятнадцать лет тебя не пускают дальше заводских столовых.
А началось всё с муфты и пяти минут славы.
Взлёт, от которого захватывает дух
Представьте себе: студентка ВГИКа, у которой губы как у Брижит Бардо, а улыбка – как неоновая реклама счастья, получает главную роль у никому не известного режиссёра Эльдара Рязанова. Год – 1957-й, страна оттаивает после сталинских морозов, люди хотят танцевать, смеяться, жить. И тут появляется она – в той самой муфте, с той самой причёской, с песней «Пять минут».
Триста писем в день. Каждый божий день! Девушки по всей стране режут чёлки, как у Люси, парикмахеры не справляются с наплывом клиенток. В общежитие ВГИКа приходится ставить дополнительный почтовый ящик. Гурченко становится иконой, символом, мечтой. Ей двадцать два года, весь мир у её ног.
И вот тут-то маятник судьбы резко качнулся в обратную сторону.
Пятнадцать лет в пустоте
Теперь внимание – после такого триумфа любой актрисе дорога на киностудии открыта настежь. Но Гурченко словно провалилась сквозь землю. Центральные студии закрывают перед ней двери одну за другой, будто она прокажённая. Почему?
Версий было столько, что хватило бы на детективный сериал. Поговаривали, что злоупотребляет спиртным – мол, после такого успеха голова закружилась, запила. Но сама актриса в 2009 году выдала совсем другую историю: её пытались завербовать спецслужбы для работы на Всемирном фестивале молодёжи и студентов. Отказалась. И тогда министр культуры якобы произнёс фразу, от которой мороз по коже: «Мы её сотрём в порошок».
Верить или нет – решайте сами. Факты – упрямая вещь: пятнадцать лет её не приглашали на центральные студии. Вдумайтесь только – полтора десятка лет! За это время успевают вырасти дети, смениться эпохи, а ты всё ждёшь, когда же телефон зазвонит с предложением роли. Не зазвонил. Пришлось самой искать сцену – где угодно, лишь бы не сидеть сложа руки. Ты проснулась звездой, а заснула никем. Ты вчера пела для миллионов, а сегодня поёшь в заводской столовой для токарей на обеденном перерыве.
Отец утешал её фразой, которая потом стала её девизом: «Хорошего человека судьба пожмёт-пожмёт да и отпустит. А если тебе плюют в спину – значит, ты идёшь впереди!»
Возвращение по звонку из больницы
К тридцати семи годам Гурченко уже почти смирилась с мыслью, что большое кино для неё закончилось навсегда. И тут появляется режиссёр Виктор Трегубович с предложением сняться в фильме «Старые стены». Роль директора текстильной фабрики – никаких муфт, никаких песен, наглухо застёгнутый пиджак и кожаная папка в руках.
«Я всегда буду молиться на Трегубовича», – говорила потом Гурченко. И придумала своей героине фишечку – жест, которым та обрывает любой телефонный разговор, бросая трубку на рычаг: «Всё. Привет…»
Эта фраза стала крылатой. А Гурченко получила за роль Госпремию и снова оказалась на вершине. Дальше посыпались предложения, как из рога изобилия: Алексей Герман, Никита Михалков, Андрей Кончаловский, Пётр Тодоровский. Она играла всё – от простой работницы фотоателье до роковой соблазнительницы из «Сибириады».
А потом Рязанов снял её в «Вокзале для двоих», и это кино пересматривал в больнице сам генсек Юрий Андропов. Узнав, что его любимая актриса до сих пор не народная артистка, он распорядился исправить недоразумение. «Так я и стала народной – по звонку из кремлёвской больницы», – рассказывала Гурченко без тени стеснения. Что правда, то правда.
О чём молчат на ток-шоу
В «Любви и голубях» Меньшова она сыграла Раису Захаровну – хищницу с крашеными волосами и претензией на столичный лоск, которая увозит из деревни чужого мужика. «Почему же крашеная? Это мой натуральный цвет!» – её реплика разлетелась на цитаты. А фраза «Тьфу! Деревня!» до сих пор живёт в народе.
Но вот что интересно: в жизни Гурченко была такой же максималисткой и перфекционисткой, как её героини. Она звонила режиссёрам среди ночи: «Мне приснился сон, теперь я знаю, как это сыграть!» Работала сутками напролёт над каждой ролью. Однажды на съёмках сказки «Мама» клоун Олег Попов так неудачно ударил её по ноге, что она получила перелом. Температура зашкаливала, боль адская. Но съёмки продолжались – ведь график, ведь команда, ведь зрители купили билеты!
В Риге она выходила на сцену с температурой тридцать девять и пять, падая в обморок от боли. «Нельзя подводить людей», – объясняла потом. И действительно, её носили на руках везде – от Америки до Европы.
Частная жизнь, как вулкан
А теперь о том, о чём не любят говорить в глянцевых журналах. Пять официальных браков – это вам не шутки. С Иосифом Кобзоном она не здоровалась до самой смерти. Историю их романа обсуждала вся Москва – он был молодым, красивым, амбициозным, а она уже звездой. Но что-то пошло не так, и бывшие возлюбленные стали врагами.
Ещё страшнее история с единственной дочерью Марией. Годами они не разговаривали. Когда Гурченко умерла, дочь узнала об этом из новостей по телевизору. Пришла прощаться, как обычный человек, простояла в очереди к гробу. Какая трагедия должна была произойти между матерью и дочерью, чтобы они так и не помирились?
А внук Марк, обожаемый Люсей, умер в девяносто восьмом от передозировки наркотиков. Ему было всего двадцать три года. Впервые в жизни Гурченко не смогла «держать лицо». Впервые призналась, что сидит на пепелище.
Но после смерти внука даже железная Люся дала слабину. Говорила потом: сидишь, смотришь на пустоту, и кажется – всё, конец, не встать больше. А потом что-то щёлкает внутри. Встаёшь. Собираешь вещи. Выходишь к людям. И опять включаешь свет в глазах, распахиваешь двери гримёрки: «Здравствуйте, товарищи!» – пусть сердце кровью обливается, но зрители не должны этого видеть. Профессия такая – улыбаться, когда внутри всё рвётся на части.
Последний поклон
Своё прощание с миром она срежиссировала сама, до последней детали. Белое платье, расшитое бисером, которое сшила собственными руками. Макияж, музыка – только её песни. Даже в гробу она не могла обмануть ожиданий публики.
Когда актриса умерла, пришлось перекрывать Садовое кольцо – желающие проститься заполонили центр Москвы. Она сидела на диване перед телевизором, где шёл её новый клип. И ушла, когда на экране продолжала петь. Красиво, как в кино.
Такой была Людмила Гурченко – женщина, которую пытались стереть в порошок, а она превратилась в бриллиант. Которую забывали на пятнадцать лет, а она возвращалась ещё ярче. Которая говорила: «Сломать меня нельзя» – и доказывала это всю жизнь.
А вы помните свою первую встречу с её героинями на экране?
Делитесь воспоминаниями в комментариях и подписывайтесь на мой канал – впереди ещё много историй о тех, кто менял советское кино и нашу жизнь вместе с ним.