Фэнтези на основе реальных исторических событий
Вторую неделю Глеба Пояркина, выпускника исторического факультета Тюменского университета, ставшего хранителем фондов областного краеведческого музея, преследовали странные видения. Он подолгу
задерживался после работы – готовились к переезду из бывшего Спасского собора на улице Ленина (до 1922 года Спасской) в новое здание музея на углу улиц Орджоникидзе (до 1937 года Ишимской) и Елецкой.
Всякий раз, когда Глеб, оставшись в одиночестве, склонялся над
описанием очередного музейного экспоната, на стенах и сводах храма,
превращенного в фондохранилище музея, проступали лики святых
угодников, за которыми толпились православные священнослужители,
красноармейцы в буденовках и смушковых папахах с красными лентами, белые офицеры с золотыми погонами и в лихо заломленных фуражках с трехцветными кокардами на околышах, чекисты в кожанках с маузерами, бородатые крестьяне в овчинных тулупах, и женщины – одни в бальных платьях, а другие – в деревенских сарафанах. К ним жмутся дети: разного возраста, мальчики и девочки, чернявые, белоголовые, рыжие… И все они протягивают руки к Глебу, немо разевая рты. Что-то просят, требуют, кричат, умоляют, плачут.
Глеб вскакивал со стула и, натыкаясь на разбросанные повсюду музейные экспонаты, бросался к этим призракам, ощупывал бугристую поверхность стен, даже расковырял однажды многослойную штукатурку до вековых камней. Видения исчезали, но Глеб слышал приглушенные голоса и шаги… Тяжелую солдатскую поступь, частоту женских каблуков, степенную походку крестьян, детский топоток. И запахи Глеб улавливал: лампадного масла, кожаной амуниции и офицерских сапог, мужицкого пота, ароматных папирос, ядреного самосада и тонких духов.
После таких видений Глеба мучила бессонница, болела голова, хотелось пить. За разъяснениями причин ночных кошмаров в бывших церковных кельях он обратился к заведующей отделом Вере Михайловне
Улитиной. Молодая по паспорту, но рано располневшая от однообразной сидячей работы женщина отмахнулась:
– Не бери в голову! В наших музеях всякое случается. Кто здесь до
нас только не квартировал, – покрутила в воздухе растопыренными
пальцами. – Мне по первости они тоже виделись. Кто-то даже приставал. Тот офицерик молоденький…
Вера Михайловна мечтательно прикрыла густо накрашенные глаза:
– А потом, – вздохнула, – ничего: отстал.
Возвращаясь на свое рабочее место, Глеб задержался у охранявшего фондохранилище милицейского сержанта. На вопрос, не замечал
ли он здесь по ночам каких-либо странностей, бывший участник двух
чеченских войн взвелся как автомат Калашникова и выдал словесную
очередь:
– Как первый раз заступил на этот пост, то решил, как положено по
инструкции, ночной обход помещений произвести. Но когда туда, где ты
сидишь, зашел – в третий раз на войну попал. На стенах, как в телевизоре без звука, только убитые, раненые, трассеры, взрывы… Я бежать,
как учили, пригнувшись. Потом по-пластунски. Оказался в подвале под
бывшим церковным алтарем. Туда же вход такой, что нормальный мужик
не пролезет, разве такой, как ты, худой. В одной руке у меня револьвер…
Ваш музейный, я его машинально с витрины схватил. В другой руке ПМ
штатный. Его мне на ночные дежурства выдают. А в углу подвала, представляешь, паутина – нити как канаты. И в них – белый паук. Одну конечность поднял, будто знак подал мне: «Замри! Не двигайся!» Я и оцепенел. А паук по своей паутине, как с горки, скатился под пол. Паутина
закачалась, и внизу, в темноте, как булькнуло. Ты книгу писателя-фантаста Станислава Лема «Солярис» читал?
– Нет, а зачем?
– Тогда фильм посмотри, он на диске продается. Я книгу этого Лема
случайно прочитал. В Чечне, когда в горах в засаде три недели сидели.
Понимаешь, там, не в горах, а в книге плазма-жидкость мыслящая была.
Эта жидкость вызывала у главного героя книги всякие видения из прошлой жизни, чтобы ему за свои проступки стыдно было.
– А тебе за что стыдно?
– Да за ту же войну. Думаешь, зря она мне привиделась? Поэтому
в ваши хранильни музейные больше ни ногой. Видишь, какой засов на
дверь сделал? Моя задача – внешняя охрана музея. А что внутри здания
– ваша проблема, как американцы говорят.
– А паук?
– Паук… Его не зли – он не тронет. Я мог в него выстрелить. Револьвер музейный без патронов, но в ПМ – полная обойма. В упор – без промаха! Но меня его жест остановил: «Не надо! Жалеть будешь!» Я ствол
опустил, а он – бульк!
– Ты своему начальству доложил про видения и паука?
– Зачем? Чтобы меня, контуженного, со службы за дурку списали?
А мне до пенсии досрочной осталось чуть да маленько… Улитиной рассказал, чтобы не жаловалась, что обходы ночные не делаю. Да она про
это сама знает. И паука белого, по-моему, тоже видела.
– А твои напарники что об этом думают?
– Они же не были на войне. И «Солярис» не читали.
– Я тоже Лема не читал. И не воевал. А они ко мне приходят…
– Значит, в другом причина. Ты с бабой Фросей посоветуйся: она все
знает.
«Бабой Фросей» звали старейшую работницу музея Ефросинью Андреевну Смирнову. Несмотря на то, что все музейные фонды оцифровали, к
ней обращались за разными справками. На зависть любому компьютеру
она безошибочно, не заглядывая в описи, называла номера дел и единиц
хранения.
Рассказывали, что во время войны «баба Фрося» малолеткой работала
в здании бывшего сельхозтехникума на улице Республики (до августа
1917-го Царской), где под большим секретом сохраняли в Тюмени вывезенное из Москвы тело Владимира Ильича Ленина.
Когда об этом её спрашивали, она не упрямилась:
– Как же: за пайку полы по ночам мыла в той комнате, где ОН лежал.
Другие бабы боялись, мол, ночью ОН просыпается.
– А вы не боялись?
– Я не из пугливых. Да и маленькая еще была, несмышленая. Сам
академик Борис Ильич Збарский мне в ведре раствор специальный разводил. Потом оставлял меня с НИМ и просил: «Ты, Фрося, говори с НИМ.
ОН любит тебя слушать». Ну, а я тряпкой по полу елозю и говорю, говорю
– говорливая… Про мамку, как она на овчинной фабрике имени Кирова
надрывается… Про тятьку, от которого, как на фронт ушел, так ни одного письма… Про то, как «похоронку» на дядю Гришу получили… Про сестренок да братишек своих троих, как они есть просят. О Тюмени нашей
рассказывала… А ОН слушает. Приподнимется из ящика своего открытого. На правую руку щекой обопрется, ухо ко мне развернет и слушает…
– И не заговорит?
– Как ему со мной разговаривать, когда за дверью пост: двое бойцов
из охраны московского мавзолея с карабинами, да еще энкаведешник
столичный крутится-подслушивает. Да я недолго у НЕГО в комнате пол
мыла, вскорости меня сюда в закрытый еще в 1929 году Спасский собор
перевели.
– Тоже полы мыть?
– Да нет, золото стеречь… Тогда здесь, где раньше алтарь был, местный архив размещался, а все архивные учреждения – центральные
и провинциальные входили в структуру НКВД. А внизу в подвал сгрузили ящики опломбированные с эвакуированным в августе 1941-го в Тюмень крымским золотом – драгоценными музейными ценностями. Когда я сюда от Збарского перешла, эти ящики уже здесь хранились. А я каждую ночь, чтобы другие работницы архива не видели, пломбы свинцовые проверяла. Утром о целости и сохранности секретного груза докладывала главному их хранителю – Косте Дубинину. Он перед войной окончил в Москве историко-архивный институт. Когда немецко-фашистские войска и их румынские союзники подошли к Крыму, сержант госбезопасности Дубинин вывез золото крымских музеев из Симферополя в Тюмень.
Потом уже в 1942-м эти ценности в Новосибирск переправили. Костю
назначили руководить городским и областным (с 1944-го) комсомолом.
Он в автомобильной аварии ногу сломал, она плохо срослась, стал хромать, поэтому его на фронт не отправили. Через пять лет перевели в Москву в ЦК ВЛКСМ.
Збарский обо мне не забывал. Позвал однажды к НЕМУ, замыть пол
за Сталиным…
– За кем??!!
– За Сталиным Иосифом Виссарионовичем… За кем…
– Он разве был в Тюмени?
– Приезжал… Тайно… В январе 1945-го. Сразу после Нового года. Видно, надо было с НИМ посоветоваться перед Крымской конференцией. Как
с Рузвельтом и Черчиллем о мире разговаривать. Он сначала в декабре
1944-го медицинскую комиссию в Тюмень направил: нарком здравоохранения Митерев, академики Виноградов, Бурденко, Орбели. Они осмотрели ЕГО и доложили Сталину, что с ним всё в порядке.
Новый костюм ЕМУ в Тюмени пошили, в котором ОН в марте 1945 года
в Москву возвратился. Тогда в газетах опубликовали Указ о награждении:
Збарскому присвоили звание Героя Социалистического Труда и премию
Сталинскую – 150 000 рублей. Он мне с этих денег из Москвы отрез на
платье прислал.
Помню, перед тем, как с ведром раствора и тряпкой к НЕМУ войти,
внимание обратила, что у Збарского на пиджаке золотая звезда сияет.
Он заметил мой взгляд и говорит: «Сам вручил!» Когда в комнату вошла,
догадалась – кто. На стуле сидел, у изголовья. Загримированный, в парике… Но я сразу узнала – еще бы: столько картин с его изображением и портреты во всех газетах. Голову поднял, наверное, с НИМ прощался.
Меня увидел, встал со стула и пошел к выходу, молча. А я, дура малолетняя, возьми да скажи: «Как мне за ВАМИ след замывать?» Мол, не
вернетесь сюда – примета такая. Он шаг замедлил, рукой провел легко по моей голове: «Приметы знаешь: это хорошо! Замывай, разрешаю.
Я скоро рядом с НИМ лежать буду». Помолчал: «Только не здесь». И вышел.
Тогда охранников у дверей на сутки сняли под предлогом дезинфекции. А особиста-соглядая на фронт отправили. Говорили: три дня пил,
не понимал за что.
После отъезда Збарского из Тюмени в Москву с женой и сыновьями от
второго брака, 14-летним Львом-Феликсом, все звали его Левой и Витей,
который родился в нашем городе в июле 1942 года, я осталась в архиве.
Потом здесь обосновалась областная библиотека и, наконец, хранилище
музейное. Скоро здание вернут Тобольско-Тюменской епархии для восстановления прежнего православного храма.
Мудрой и всезнающей «бабе Фросе» Глеб рассказал о своих ночных
видениях.
– Ты сам-то из каковских будешь? – не дослушала старушка. – Ну, родня твоя: отец, мать, другие предки чем занимались?
– Родители – учителя. Отец – историк, мать – русский язык и литература. В нашем университете учились, там и познакомились. А предки? По линии отца, вроде, крестьяне или казаки, в Сибирь сосланные.
По матери, кажется, священники или дворяне…
– Эх ты, потомственный историк… Вроде, может, кажется… Родства
своего не знаешь. Вот и являются тебе они: благородные и простолюдины, жертвы и палачи… Кричат безголосо, чтобы память в тебе пробудить.
По мне, так всех беспамятных в этот собор водить надо по ночам, чтобы
они свои и чужие грехи помнили. Вон наш «чеченец», – Смирнова ткнула
пальцем в сторону охранного поста, – как просветлел. Книжки из нашей
библиотеки читает, а прежде все про войну бормотал.
– А как же паук?
– Какой паук? А – белый. «Чеченец» тебе о нем рассказал? Ты лучше
в тот подвал не ходи, надобности в этом нет. А случится встретить белого
паука, то не вздумай обидеть или ударить его. Он там воду живую стережет.
– Какую воду? Откуда она взялась?
– В 1930 году, как собор закрыли, здесь лагерь транзитный организовали. Для ссыльных крестьян с бабами да детишками, которых зимой в
морозы дальше до Тобольска санными обозами отправляли. Все кельи
храма заполнили несчастными людьми. Многие из них умирали. Кто от
болезней, другие, верующие, не могли в церкви оправляться. Тоже гибли в
мучениях. Кого-то расстреляли здесь же, в подвале, за непокорность. Стужа
лютая, земля промерзла. На кладбище мертвецов не повезешь – лагерь в центре города, поэтому закапывали умерших и убитых под алтарем
в подвале. А когда по весне земля на подворье оттаяла, там хоронили.
Когда собор снаружи реставрировали и траншеи копали, то скелеты нашли и черепа, в которых дырки от пуль. Телевидение наше – Роман Мамонтов и Анна Скорнякова эти находки снимали. Смотрел эту передачу?
– Не помню я… Нет, наверное…
– Опять ты за свое: не помню, не читал, не знаю, не видел… Чем занимаешься? Один айпед на уме… Правильно они, – кивнула на стены,
– тебе являются. Думать будешь: о прошлом и о будущем. От горя людского, от страданий народных земля под алтарем слезами замироточила.
Ведь все иконы ироды порубили и сожгли.
– Так ведь сколько лет прошло: без малого сто. Почему не топит вода
подвал и наш этаж? Не подмывает фундамент?
– Потому как вода эта святая: без вкуса и запаха. Выше определенного
уровня не поднимается. Белый паук воду эту охраняет. Да и не паук он
вовсе, а святой угодник в членистоногом обличье. В нем души всех святотерпцев здесь загубленных.
– Вы его видели? Воду пить пробовали?
– Как ты думаешь: почему я такая бодрая да памятливая? Вот будут
меня после переезда в новый музей на пенсию отправлять, так я с пауком договорюсь и опять помолодею. Да так, что ты меня замуж возьмешь.
А что: женись на мне, Глебушка, со мной точно не соскучишься. «Баба Фрося» так молодо и задорно подмигнула, что парень, краснея, пробормотал:
– Женюсь…
Эпилог
Установившаяся в Тюмени аномальная жара закончилась жуткой грозой и ливнем. Раскаты грома заглушали все звуки, молнии чертили свои зигзаги в черном небе. Дождевые потоки водопадами лились с куполов собора. Электричество отключилось, и в дрожащем пламени свечи видения со стен стали более яркими и кричащими. Спасаясь от них, Глеб со свечой в руках, не разбирая дороги, почти бежал, казалось ему, к выходу. Чиркнула очередная молния, и раздался такой грохот, что Глеб, выронив свечу, провалился в темноту. Во что-то мягкое, невесомое, похожее
на пух из распоротой подушки.
– Как же я джинсы отстираю, – мелькнула последняя мысль.
Придя в себя, Глеб увидел, что лежит в белой массе: не пух, а будто шарики от пенопласта. А на груди невесом – огромный белый паук.
И жалом своим, похожим на турецкий ятаган, целит в сердце.
– Все! Конец! – Глеб зажмурился, ожидая смертельного удара…
Но голос: скрипучий, протяжный, мужской:
– Не надо! Он все уже помнит…
И другой подголосок девчоночий:
– На бабе Фросе жениться обещал…
Паук будто воспрял над парнем и прыгнул…
Только слышно было: бульк…
Переезд фондохранилища из Спасского собора в новое здание музея
совпал с венчанием Глеба и Фроси.