I
Когда бабка Галя увидела Колю-скотника за своим забором в белом костюме немыслимого фасона и туфлях, тоже белых, её рот открылся и не закрывался до тех пор, пока тот не сказал ей: «Здравствуйте, тёть Галь!»
Бабка губы сомкнула. Но отвечать не торопилась, вдруг обозналась?
– Вы что, не узнали меня? Это ж я – Коля…
Николай хотел добавить свою привычную, ставшую уже вторым именем
кличку «Скотник», но запнулся и спросил:
– Вы маманю не видели?
Бабка присмотрелась: вроде и правда похож на бывшего соседа, только
говорит как-то не так. Тот Коля объяснялся одними матюгами, а из обычной речи, как говорила её дочка-учительница, употреблял только предлоги
да союзы для связки, ведь вместо них «матерков» ещё никто не придумал.
А этот пижон балакал чисто, гладко, и потому его речь казалась какой-то
пресной, как борщ без перца…
– Теть Галь, маманю мою не видели?! – погромче переспросил парень, и
на лице его появилась хитроватая наглая улыбка, такая знакомая, что Галина уже не сомневалась – Колька! И хотя ни разу за всю их соседскую жизнь
Коля-скотник к бабке на «вы» не обращался, она, наконец, подала голос:
– Верку, что ли?
– Да, Веронику Оттовну, маманю мою.
– Туточки она, недавно в огороде мелькала… Да ты заходи, Николай,
у меня подождешь, чайку поставлю…
– Спасибо, теть, я тут, на крылечке. Газетку только дайте.
Галина думала – в туалет, но Коля аккуратненько постелил её на ступеньку
крыльца, сел и закурил, осматривая подворье и его родной дом-развалюху.
Построил его отец Коли – Гюнтер Шнайдер, а попросту – Гоша, которого
Коля по малолетству не помнил. Отец работал электриком, от электричества
и погиб – током убило. Двор, огороженный неровным строем штакетника,
напоминавшего гнилозубую улыбку алкоголика, зиял желтыми песчаными
проплешинами, в которых порхались куры, и скудное обрамление по краям
чахлой муравой делало его похожим на огромных размеров лысину. В этом
дворе Коля вырос, а после окончания восьмилетки отсюда пошел работать
на скотный двор, где научился у тамошних мужиков виртуозно материться,
пить водку и драться. Ни одни поселковые танцы не обходились без того,
чтобы Коля не затеял хорошую потасовку с криками, руганью, кровью и
девчоночьими визгами. Так бы жизнь его и прошла, завершившись белой
горячкой, но тут вмешались в непутевую жизнь Николая крупные исторические события. Его этническая родина, то бишь Германия, наконец-то
воссоединилась своими насильственно расчлененными частями. Потом нагрянули экономические проблемы: коренной немец не хотел работать уборщиком, посудомойкой, каменщиком. Он не желал иметь много детей, а от
хорошей жизни жил долго. В результате население, платившее налоги, не
могло обеспечить пенсии старикам. А рабочая сила из Турции резала немцу
глаз, да и сердце болело за чистоту нации. Вот и решило германское правительство: «А не пригласить ли к нам этнических немцев? Тем более, что
Россия как начала перестраиваться, так и закончить не может, разруха там,
безработица и прочее. Все ж какие-никакие, с российским менталитетом и
не европейским воспитанием, но свои».
Кто-то может подумать, что немец – он и в Африке немец, мол, чистоплотность и трудолюбие у него в крови, но со вздохом вспомнив биографию
Коли-скотника, сразу отбросит эту мысль.
Пока добропорядочные и зажиточные немцы в Пролетарке еще взвешивали,
стоит ли им что-либо менять в своей размеренной жизни, Коля откликнулся
на призыв в числе первых. Ну, что ему терять-то было? За него даже самая
беспутная девка в селе замуж не пошла бы. Оформили документы, послали,
куда надо, и раз – ответ пришел, не заставил долго ждать. Боялся Коля, что
скотники в Германии не нужны, не пустят они его со свиным рылом в свое
чистоплюйское государство, но историческая родина им не побрезговала.
И вот результат: на Колин белый «Мерседес», красовавшийся за калиткой, потихоньку сходилось посмотреть всё село. Последней на свой праздник
пришла Колина мать – Вероника Оттовна Шнайдер. Не зная, то ли целовать
сына, то ли руку жать, она обернулась на людей: «Ну, ладно вам, идите по
домам!» Открыла слегка трясущейся рукой амбарный замок на обветшалой
двери и завела сына в дом…
Коля и впрямь позабыл про матюги, в движениях его появились интеллигентные манеры, он быстро натащил из машины всяких коробок, банок,
скинув пиджак и деловито засучив рукава, ловко всё распаковал, открыл,
в мгновение ока расставил на столе, увенчав его красивой бутылкой с вином:
«Ну, давай, мать, за твой отъезд в Германию! Документы на тебя готовы!»
Если бы Вере Оттовне сказали это час назад, она бы ответила: «Да какая, едрит твою, Ермания! А на кого я дом, поросенка, кур своих брошу?»
Но глядя на волшебно преобразившегося сына своего, она уже не раздумывала ни секунды:
– Коль, и мне там такой костюм дадут?
– Сама купишь, какой захочешь!
– А где ты, сынок, так разговаривать культурно научился? Там, в Ермании, и русскому языку, что ли, учат?
Коля, усмехнувшись, сказал: «Там, мать, русских немцев много. Местные
к нам относятся недоверчиво. Вот мы и держимся друг за друга. А моя фрау,
девушка по-нашему, вообще раньше корреспондентом в газете работала. Постоянно меня поправляет, если что не так скажу».
Вечером Коля поехал навестить своего кореша закадычного – Женьку
Кинцле – вместе когда-то работали на скотном дворе, только тот повыше
рангом – навоз на тракторе «Беларусь» с фермы вывозил. Их обоих в армию
не забрали – Колю как единственного кормильца, Женьку как отца двоих
детей – он еще в школе гулеванить начал, а девчонка его возьми, да и роди
двойню. Пришлось жениться, на тракториста выучиться, хоть и парень был
головастый, не в пример Коле.
Женька жил на той же улице, но Коля пешком не пошел, куда ж он без
«Мерседеса»! Друг встретил его во дворе, как всегда, в своей «униформе» –
грязной рубахе и замурзанных штанах, заправленных в кирзовые сапоги.
Они постояли секунду напротив, потом осторожно, чтобы не запачкать Колин
наряд, приобнялись, и благородный аромат одеколона смешался с терпкой
смесью запахов соляры и мазута.
– Ну что, как там наш скотный двор поживает?
– А я уже не там. Я землю в аренду взял. Уже второй год помидоры сажаю…
На прохладной веранде они выпили по сто грамм, и Женька, обычно неразговорчивый, вдруг расфилосовствовался:
– И как в этой Германии людей так быстро перевоспитывают? Здесь тебя
и «чистили», и «песочили», и комсомольцы, и колхозники на собраниях ругали, наш милиционер, хоть бы ослеп, и то бы дорогу к тебе от сельсовета
нашел. А там – три года, и человека не узнать!..
Однако Коля, так и не раскрыв секретов своего чудесного перевоспитания, за неделю разделался с курами и поросенком, оставил никому не проданный старенький домишко на бабку Галю, уложил в багажник материны
пожитки, в котором не нашлось места ни зеркалу, ни кастрюльке, ни даже
самовару, усадил Веру Оттовну по правую руку в «Мерседес» и укатил в
свою чудесную Германию, наделав шуму по всей Пролетарке и лишив покоя всех доморощенных немцев, заставляя бессонными ночами ворочаться
в своих постелях…
После их триумфального отъезда Лида Шульдайс собиралась недолго.
В школе училась она не ахти, работала посудомойкой в районной столовой,
переспала с половиной пролетарских парней, с другой половиной просто перегуляла, от кого имела сына, не знала. Лиду и ее ребенка Германия приняла
очень радушно: поначалу они жили в специальном городке. Чисто, красиво,
уютно, комната с ванной и туалетом. Однако пришлось Лиде вспоминать
учебу в школе: первая половина дня была посвящена изучению бытового
немецкого языка, вторая – переквалификации. Четыре месяца пролетели
незаметно. И вот Лиду переселили в однокомнатную квартиру с мебелью,
на которую ей пришлось бы работать в России полжизни. Но объяснили, что
с обстановкой нужно обращаться аккуратно, иначе за ущерб вычтут из зарплаты. А если интерьер ей за год надоест, его поменяют. Лида неизменно
меняла мебель каждый год, не ведая, что роскошные диваны просто перелицовывают и перевозят из квартиры в квартиру таких же, как она, эмигрантов.
Работа Лиде досталась непыльная – составлять калькуляцию блюд в
корпоративной столовой. За всё это – две тысячи марок в месяц. Ну чем не
жизнь! Пообтесавшись в коллективе, Лида вскоре почувствовала свободу и
решила по старой привычке пофилонить. Но расслабиться ей не дали: начальница вежливо, но строго указала новой работнице на ошибки в работе.
Лида, опять же по привычке, сказала начальнице всё, что она о ней думает, прибавив пару сочных эпитетов. Начальница не произнесла ни слова, молча удалилась, а Лида победоносно вернулась на свое рабочее место.
Но когда стала получать зарплату, вдруг узнала, что она за неподчинение
и скандал на рабочем месте оштрафована на четыре тысячи марок, которые
будут вычитать из её зарплаты в течение полугода.
«Хоть бы предупредили, сволочи такие! – писала Лида в Россию своей
однокласснице Светке Бауэр. – Тут собраний не проводят, не уговаривают
и про сознательность не поют. Бац – и на тебе штраф! Я теперь, знаешь, какая вежливая стала, ты бы посмотрела!..»
Бауэр – это девическая фамилия Светы. А по мужу она Стеценко. С такой фамилией попасть в Германию было трудновато. Родители Светы уже
жили там и звали детей, но упрямый хохол уперся «рогом» и свою фамилию
на Светкину менять наотрез отказался. А германское правительство всё решало, стоит ли пускать к себе такого националиста. И пока оно думало, поехал туда Светкин двоюродный брат Толик Рейн с женой и четырьмя малолетними сыновьями.
Трудные времена ему пришлось пережить на заре заграничной жизни.
Но его деткам – ещё тяжелее. Привыкшие летать вольными птицами по
Пролетарке, ломать, что попадет под руку, залезать, куда можно пролезть,
и утаскивать всё, что можно стащить, они ощутили просто колоссальный
прессинг вездесущих полицейских и соседского надзора. Не успели забраться на дерево – полисмен тут как тут, укатили чужой велосипед – папа этого визгливого немецкого поросенка уже у дверей, натоптали на клумбе
– домоправитель как из-под земли. И все штрафные квитанции с завидной
методичностью, подогреваемой горьким сожалением по утраченной сумме,
папа Рейн отбивал на четырех сыновних задницах, причем нельзя было
даже пикнуть – ювенальная юстиция заберет.
Подсчитав доходы и расходы семьи, родители сообщили детям, что полгода они работали только на штрафы. Постепенно сыновья стали выбирать
себе менее дорогостоящие занятия и научились сначала думать, а потом уже
делать, и все пришло в норму…
А к этой поре германское правительство решило пропустить в свой благодатный рай украинца Сашу Стеценко со своей немецкой женой и полукровками-сыновьями. Сначала они жили в гостиничном номере, но даже
его двухзвездочный интерьер очаровал семью, и вот уже первая фотография с запечатленным уютом полетела подругам в Пролетарку. Но за время
обитания в Германии набравшиеся опыта Светкины родители объяснили
молодым, что здесь ничего «бесплатно» не бывает.
За этот номер, а потом и квартиру, за программу адаптации, изучение
языка и переквалификацию на кредит их счетов поступают суммы, которые
им придется затем выплачивать. Приличной, по российским меркам, работы для третьего потока эмигрантов в Германии почти не осталось – Света
убирала два раза в неделю дом мужниного начальника, а сам Саша работал
на кладбище каменотесом – обрабатывал могильный камень.
Дисциплина была строгой: по приказу бригадира садились на перекур,
по знаку – вставали, и так же на обед. Задержался на минутку – ни слова
упрека, просто молча с зарплаты удержат. Один раз Сашка мыл руки в кафе,
забыл выключить воду. Какая-то сволочь заложила. С него содрали штраф
и деньги за воду по счетчику.
Оказывается, в Германии тому, кто донес, с оштрафованного процент выплачивают, стимулируют сексотов, гады!
Но зато через четыре месяца переселились в квартиру в поселке для русских эмигрантов. Территория по виду ничем не отличалась от российского
городского ландшафта, правда, без помоек и дворов с сараями и гаражами
– постепенно россиян приучали к немецкому порядку – всё теми же штрафами. Через год Стеценки купили себе две подержанные машины – они в
Германии стоили копейки, потом поднатужились, в кредит взяли новую и
позволили себе переехать с окраины ближе к центру.
Старший сын попросил вставить ему в ухо серьгу, потому что в детском
садике все мальчики так ходят. Младшего уже называли на немецкий манер. Жизнь вошла в колею. И хотя Светке по ее просьбе подруги прислали
русские книжки, букварь и мультики, постепенно атрибуты российского бытия в сытой зажиточной Германии утрачивали свою значимость.
Коренные немцы эмигрантов сторонились, да и традиции у них были
иные: в гости друг к другу без предупреждения они не ходили, семейными
компаниями собирались редко – неэкономно, тем более без повода. Общались и дружили новоиспеченные граждане Германии в основном со своими же и мечтали, что их дети уже не будут мусорщиками и каменотесами,
а станут настоящими «дойче».
А что касается чернорабочих вакансий, то в России этнических немцев
еще пруд-пруди, и как уже все имели возможность убедиться, что ни советского менталитета, ни плебейского воспитания немецкая марка, закон и
порядок не боятся…
II
Тем временем у Коли-скотника дела складывалось вроде неплохо – он зарабатывал по местным меркам хорошо, днем его «фрау» работала, по вечерам училась, мать хозяйничала по дому… Эйфория от налаженности быта,
европейского дизайна и удобств прошла, и начались однообразные скучные
будни. И вдруг оказалось, что сытый желудок – это еще не всё. Человеку
нужно ощущение собственного достоинства. А ещё нужна мечта, цель, к которой хотелось бы стремиться. Те ценности, которые были в России – машина,
квартира, поездка за границу – здесь потеряли свою значимость. В поисках
новых ориентиров ничего в Колину беспокойную голову не приходило. И хотя
Николай загрузил себя работой с подработками в стремлении за хорошим
заработком, что-то его неотступно тревожило, и это «что-то» читалось в оценивающем взгляде его «фрау», которая официально регистрировать их почти супружеские отношения почему-то не желала, а о детях вообще речь не шла.
Пролетели как один два года, и тут Вера Оттовна затосковала, запричитала и запросилась в отпуск в родную Пролетарку. Женщину тяготило
замкнутое пространство квартиры. Ей бы в огороде покопаться, сходить в
магазин, постоять в очереди, с людьми поговорить, в воскресенье на базаре
поторговаться, а вечерком на лавочке с подругами песни попеть. В здешних супермаркетах никто с тобой балакать не будет, да и язык Вере трудно
давался. Наряды, с радости накупленные, уныло висели в шкафу – куда в
них было ходить-то? Да и у местных не принято сильно выряжаться, немки
всё больше брюки, шорты да рубахи носили.
«Слава богу, хату не продали, есть хоть где остановиться!» – аргументировала Вера Оттовна, уговаривая сына совершить путешествие на родину.
«Фрау» провести отпуск в Пролетарке категорически отказалась, предпочтя
Турцию.
И вот белый «Мерседес», как крейсер, снова плавно зарулил в их родимый
пролетарский двор. Забор, и без того жалкий, еще больше поредел. Двор оккупировали сорняки, и без вездесущих кур он выглядел таким заброшенным,
что у Коли, отнюдь не страдавшего сентиментальностью, защемило в груди.
Вера Оттовна, смахнув скупую слезу со щеки, ринулась в дом – слава богу,
даже проезжие цыгане не позарились на её добро, видно, ветхость дома не
пробуждала у них воровские мысли. Всё в целости – и кастрюльки, и самовар, и зеркало – как хорошо, что сын не дал их увезти в Германию, там бы
всё давно оказалось на помойке! Нужно теперь только руки приложить – порядок навести, а уж это для Веры – раз плюнуть.
Уже на другой день дом ожил, заблестел, расцвел дорожками, заблагоухал
жилыми запахами и борщом, а Вера Оттовна, сияя от счастья, отправилась в «турне» по Пролетарке. Подружки ждали её рассказов о Германии, а она
всё отмалчивалась, переводя тему на местные новости, и слушала, слушала, впитывая их, как губка – так путник, умирающий от жажды, пьёт воду
и никак не может напиться…
Вечером Коля по традиции пошел навестить своего дружка Женьку.
«Мерседес» он оставил во дворе, надоело ему за рулем – хоть ноги размять,
да и потерял он в Колиных глазах прежнюю ценность, превратившись из
предмета роскоши в средство передвижения. Женька встретил его у калитки своего дома – как раз шел с работы. На удивление, он не вонял мазутом
и соляркой, был в отглаженной рубахе, туфлях и выглядел вполне солидно.
При рукопожатии цепкий взгляд Коли заметил, что руки у Женьки чистые, ногти без траурного ободка – видно, что человек имеет непыльную
работу. А толстая, из натуральной кожи барсетка убедительно говорила о
состоятельности её владельца. Но самое главное, что ошеломило Колю – за
спиной у Женьки стоял двухэтажный дом из белого кирпича, с высоким
крыльцом и красной металлической крышей – не хуже, чем у какого-то
бюргера в Германии.
– Ты что, бросил свои поля, в банкиры подался? – спросил Коля, оценивая взором новый Женькин вид.
– Почему, в банкиры? Я все там же, только не на технике, процессом руковожу, с документами дел много, – кивнул он на барсетку, – а в поле у меня
бригада корейцев работает да несколько местных.
Водки в Женькином шикарном доме не водилось, и они вдвоем отправились прогуляться в сельмаг, который назывался уже минимаркетом, и хотя
презентабельная вывеска претендовала на это громкое название, внешний
вид магазина остался прежним – старенькое покосившееся здание едва стояло на ногах. Зато внутри полки ломились от иностранной дребедени – Коле
она до оскомины надоела в Германии.
В магазине очереди не было, только невысокая девушка рассчитывалась с продавцом за покупку. Она повернулась к выходу и, наткнувшись на
мужчин, вдруг смутилась и торопливо вышла на улицу. На вид ей было лет
семнадцать – черная коса мотнулась змеей следом за хозяйкой. Колю тоже
зацепил девчоночий взгляд. В нем была какая-то неожиданная для столь
юного возраста мудрость взрослой женщины…
Охватившее Колю чувство ностальгии по давно забытому детству побудило его в довесок к бутылке водки взять банку кильки в томате, кусок
докторской колбасы и селедку. А еще булку черного хлеба, такого пахучего,
с корочкой! Коля представил, как он натрет эту корочку чесноком и будет
смаковать, как заморский деликатес, и сглотнул слюну.
Расплатившись, они пошли назад, и Коля, заметив в конце улицы удаляющийся силуэт девушки с черной косой, спросил друга:
– Что за девчонка, почему не знаю? – вроде бы он не забыл ещё пролетарских, пять лет в Германии – не срок.
– Анютка, дочка Паши Шульженко. Жена его умерла ещё лет пять назад.
Сын старший женился, Паша ему квартиру свою оставил, а сам с дочерью и
младшим сыном к новой бабенке перешел. У неё свой дом, там рука хозяйская нужна. А что, понравилась? Девчата быстро растут, недавно сопливая
бегала. Уже учится на учительницу.
– Взгляд у нее не по годам взрослый, серьезная очень.
– А ты бы остался в двенадцать лет без матери, да ещё в чужом доме
оказался, где мачеха со своей дочкой заправляют. Ничего сказать не могу,
Валентина – женщина неплохая, дети чистые ходят, сытые. Младший сын
Пашки шебутной был, вечно что-нибудь натворит, а у мачехи – шелковый.
Но другими ребята какими-то стали. Глаза прячут и ходят, как по струне.
Это я тебе как отец двоих детей говорю – я не то, что по глазам, с порога по
голосу чувствую, что у них что-то не так…
При ласковом свете закатного солнца они снова сидели на веранде, пили
водку, закусывали колбасой и селедкой, солеными домашними огурчиками
и только что сваренной картошкой, которая парила на столе под щедро посыпанным укропом, расточая невероятно ароматные запахи.
Женька рассказывал о том, как он вставал на ноги, как тяжело пришлось поначалу, как искал рынок сбыта своего урожая, как строил дом.
У него были планы, по Колькиным меркам – наполеоновские: сообразить
свой консервный заводик – овощ – продукт скоропортящийся, а может, потом и настоящий супермаркет в Пролетарке открыть, в округе столько сел,
а до районного центра далековато… Женька звал Колю работать к себе, говорил, что сейчас в стране большие перспективы и возможности, и тот, кто
хочет заработать деньги, заработает…
Коля всё слушал, слушал и начинал верить, а дом, в котором они сейчас
сидели, ели и пили, являлся наглядным тому подтверждением. Раньше ни
кирпича, ни шиферины достать было невозможно, хотел бы построить дом,
да не из чего, может, поэтому все поголовно воровали, тащили, что подвернется под руку. Да и кто бы тебе тогда дал в два этажа дворец выстроить!
Сейчас другие возможности, но и риск большой…
В Германии всё уже налажено, и Николай отогнал, как назойливую муху,
эту сумасшедшую мысль – вернуться назад в Пролетарку. Но дом… Женькин
дом не давал Коле покоя даже ночью, он снился ему – высокий, красивый,
огороженный резной чугунной оградой, с балкончиками, украшенными цветами и увитыми виноградом…
III
В это лето все пролетарские эмигранты словно сговорились встретиться
на родине. Приехали погостить к сестре Светка Бауэр, к бабушке – Лидка
Шульдайс, к брату – Толик Рейн. То родня к ним в Германию ездила, на
красоты цивилизации любовалась, теперь наоборот – тоска погнала бывших
пролетарцев в родные пенаты. Посиделки на берегу местного озера организовались совершенно спонтанно: Коля встретил Толика, тот захватил бутылку самогона, нарвал помидоров с огурцами в огороде, они зазвали Женьку и пошли к озеру. По дороге наткнулись на Лидку, она решила присоединиться, побежала домой за съестным и на обратном пути захватила Светку и Сашку Стеценко. Но не выпивка и закуска влекли их сейчас, а желание поговорить, пообщаться. Ведь не зря сказал кто-то из великих, что нет на свете более дорогой роскоши, чем роскошь человеческого общения.
Озеро располагалось за околицей села, обрамленное деревьями, круглое
и чистое, дно в нем было каменистое, и потому вода никогда не теряла своей
прозрачности. Здесь водились великолепные зеркальные карпы, которых
приезжали ловить рыбаки даже из Нальчика. Пролетарцы гоняли чужаков,
да и своих с электроудочками, потому и сохранилась в нем рыба в немалом
количестве.
Участники пикника разложили нехитрую снедь на домашней линялой
скатерке, короновали её бутылью самогона и расположились вокруг, как на
картине «Охотники на привале». В лучах вечернего солнца, пробивавшихся
сквозь прозрачную воду озера аж до самого глубокого дна, поблескивали зеркальные бока гуляющих на глубине карпов и иногда пускали в надводный
мир солнечные зайчики. А вокруг без конца и края простирались поля, поля,
поля, иногда прерываемые стройными рядами пирамидальных тополей, за
которыми вдалеке виднелись голубоватые от вечерней дымки горы…
– Красота-то какая! – выдохнул Толик Рейн, ложась навзничь и раскинув
руки, словно хотел обнять этот мир. – Я сегодня с утра успел порыбачить.
Представляете: восход, прохлада, тишина, только рыба всплескивает… Три
карпика молоденьких поймал, жена нажарила – свеженькие, вкуснотища!
– А в Германии ловишь? Помнится, ты из-за рыбалки чуть со своей не
развелся, – подкинул тему для разговора Женька.
– Где там ловить, в этой Германии?! Разве что на частных озерах – лицензию купи, за каждую удочку заплати, за место заплати, за каждый кило выловленной рыбы – заплати. После всех выплат рыбка в буквальном смысле
золотой становится, ни смотреть на неё, ни есть не хочется. А в общественных местах вода грязная, рыба несъедобная. Да что там рыба, я вот в реке
Рейн хотел искупаться. Давно мечтал на своем тезке побывать, как увидел
берег, бегу, на ходу раздеваюсь, кричу: я ведь тоже Рейн!.. Меня в воду не
пустили, говорят, химии много, там вокруг заводов не счесть…
– Возвращайся назад, тут и купаться можно, и рыбу ловить.
– Поздно, брат. Дети уже привыкли. По-немецки лопочут. Сколько уж
я их полупцевал, пока немецкий порядок научились соблюдать. Неужели
это всё даром? Мы-то, конечно, на всю жизнь там останемся вторым сортом.
Но ради детей стоит потерпеть.
Все переглянулись, промолчали – каждый подумал о своем: Светка вспомнила, как хозяйка устроила ей скандал за плохо, якобы, вымытый пол. Лидка – как её сына сверстники назвали «русской свиньей», Толик – ехидный
и злой взгляд домоуправителя, выговаривающего ему за шалости сыновей,
Коля – замолкающие голоса его собригадников, когда он присоединялся
к ним обедать…
– И мы терпим, и дети наши ещё будут терпеть, разве что внуки станут
настоящими полноценными немцами, и то при случае припомнят, что приехали мы из неумытой России в их чистенькую Германию, – вздохнула Лидка.
– Я вот всё думал, как это в Германии так быстро людей переделывают, –
стал размышлять вслух Женька, – вы все и ребята ваши приехали – вроде
те же на вид, а совсем другие. Прямо блиц-воспитание какое-то! И только
теперь понял. Вы – как дети Паши Шульженко. Попали к мачехе – и сразу
перевоспитались, потому что она их не жалеет, не уговаривает, строго спрашивает и спуску не дает – не родные же. Так и Германия – она вам, как мачеха – больно не церемонится, три шкуры дерёт, а в таких условиях быстро
перевоспитаешься. А у нас сейчас другая жизнь начинается! Кто хочет заработать, тот найдёт, как это делать, главное, чтоб только не мешали.
– Ладно, ребята, – встрепенулась Светка, давайте лучше споем. Как давно я хором не пела!..
Светка затянула, все сначала несмело, но потом дружней подхватили,
и ещё долго лилось над полями: «Всё-о-о пройдё-о-от, и печаль и радо-о-оо-сть…»
IV
Ближе к отъезду Вера Оттовна стала ходить мрачная, всё больше отмалчивалась, иногда утирая украдкой слезу. Коля, занятый хозяйственными
делами – дом совсем обветшал, много нужно поправить, починить – не замечал странного состояния матери. Всё выяснилось в последний момент – она
наотрез отказалась возвращаться в Германию. Коля, как ни уговаривал, как
ни давил на мать – та была непреклонна: выживу, говорила, ведь не одна,
кругом люди, сама в силе – и огород сажать ещё могу, и мелкое хозяйство
держать. Представив себе волокиту с документами, Коля даже матюгнулся
в сердцах. Но назад поехали они вдвоем с «Мерседесом».
В Германии его ждал еще один «сюрприз» – «фрау» собрала пожитки
и ушла от него жить к немцу. В оставленной на столе записке он прочел:
«Коля, не обижайся на меня, это поможет мне скорее адаптироваться в социуме…» Слова-то какие нашла: вроде на слух культурные, а по смыслу
– хуже матюгов. Пережить двойную измену Коле помогла работа. Именно
сейчас он понял смысл бабушкиной поговорки: «Лезет дурь в башку – вцепись в работу. Работа от всякой маеты спасает».
Коля днём клал кирпич на стройке, а вечерами крутил баранку – развозил продукты по кафе, сам загружал и разгружал – к ночи падал, не чувствуя ног. Ему почти ничего не снилось, но иногда в полудреме грезилось,
как сидит он на лавочке, греется на солнышке, а за спиной у него – его собственный дом, тот самый, увитый виноградом, с балкончиками, цветами
и чугунной резной оградой…
Вера Оттовна рассказывала Коле по телефону, что живется ей хорошо,
на здоровье не жалуется, посадила весной огород, цыплята по двору бегают,
в сарайчике молодой поросеночек. Казалось, её счастливый голос звенел на
всю Германию, но Коля всё никак не мог понять, какая такая сила удерживала его мать в забытом богом селе…
Однажды хозяйка кафе отправила Николая на новый объект, и он в маленьком провинциальном городке увидел дом своей мечты. Белоснежный
и стройный, дом улыбался из-под красной черепичной крыши, как из-под
модной шляпки, вымытыми до блеска глазами-окнами, и в каждом красовалось по цветку. Все предстало перед Николаем, как в преследующем его
сне – и чугунная ограда, и балкончики, только плющ вместо винограда,
а вместо сада – зеленый газон, на котором резвились двое малышей.
Коля стал интересоваться, за сколько марок можно купить или построить подобный дом. По предварительным подсчетам, оказалось, что расплачиваться за такое удовольствие придется всю жизнь не только ему, но и его детям. Дело даже не в дороговизне постройки или покупки, а в земельном участке, который стоил в густонаселенной Германии на вес золота. Это не Россия, где земли – бери, не хочу. Но мечта о своем доме уже так захватила Колю, что он все же решил его построить, только не здесь, а там – в Пролетарке. Хоть в отпуске будет жить в таком доме! И он принялся копить деньги на строительство…
Мать звала его в отпуск к себе, писала, что урожай хороший – погреб ломится от банок с вареньями и соленьями, хоть осень ещё и не наступила.
Куры уже несутся, поросенок вырос большой, ближе к зиме можно заколоть.
Погода у них солнечная, Женька Кинцле его ждет – не дождется… здоровье стало пошаливать, но теперь у неё появилась квартирантка – Анечка Шульженко, она закончила училище и приехала работать в родную школу,
но в доме мачехи жить не захотела, попросилась к Вере Оттовне – теперь
им вдвоем весело. Анютка ей помогает во всем, так что беспокоиться Николаю о матери нечего…
Коля между испанским курортом и Пролетаркой снова выбрал последнюю и махнул на своем видавшем виды «Мерседесе» на родину. Тем более
что деньги на строительство частично уже накоплены. В доме его встретили
две такие веселые и счастливые женщины, что Коля даже невольно позавидовал. Квартирантка сначала его стеснялась, но потом они подружились,
и Коля вскоре стал замечать, что ждет её поскорее с работы домой – Аня готовила свой класс к сентябрю.
Вместе с Женькой Николай обмозговал проект своего нового дома, в этом
году решили заложить фундамент, и закипела на его «лысом» дворе работа.
Односельчане, наблюдая за изменениями в Колином хозяйстве, начинания
его одобряли, если раньше поглядывали на него, как на заморского пижона
и всё равно за глаза звали скотником, то теперь каждый хозяйственный мужик в Пролетарке считал за честь пожать ему руку… и с улыбкой спрашивал: «Николай, ты что ли назад из Германии решил податься? За границей
хорошо, а дома лучше?»
Отпуск пролетел как одна минута. Откуда только силы брались – Коля
успевал и на стройке с зари до зари пахать, и темными южными ночами на
свидания бегать. Все окрестности они с Анютой исходили, сколько разговоров переговорили…
Перед отъездом Коля проснулся рано – он и не подозревал, насколько
могут быть благозвучны крики орущего в пять утра петуха. Вышел босиком
на ветхое крылечко, сел на ступеньку и окинул взором хозяйство, оценивая
проделанную работу... На веранде послышались шаги, и в дверях появилась
Аня – ей тоже не спалось. Она села на ступеньку возле Коли, но задумчиво молчала, словно не хотела нарушать девственной тишины раннего утра.
Звал её Николай с собой в Германию, но Нюта отказалась, кем она там будет
работать, неужели зря училась?
И теперь Коля был на распутье – и любовь его здесь, и мать, и строительство вот затеял… Может, и правда вернуться? Без работы не останется.
Он ведь каменщиком стал, какого здесь не сыскать, а в округе все словно
разом проснулись – дома растут как грибы… В огороде маячил цветастый
платок Веры Оттовны, она всегда вставала на зорьке и спешила всё полить
до наступления жары. Женщина приложила натруженную ладонь ко лбу,
заслоняясь от рассветного солнца, и посмотрела на молодую парочку, словно
два голубка, присевшую на крылечке.
Вера в который раз промокнула кончиком платка глаза – уедет сын
в свою Германию и Анечку её любимую сманит. С этой грустной мыслью она
вернулась к дому и присела рядом с молодыми.
Каждый из них думал сейчас о своём. Но на самом деле об одном и том
же – о счастье. О том, как долго и как далеко мы его ищем, а на самом деле
оно совсем рядом. Ведь главное, чтобы не болел человек ни душой, ни телом.
Чтобы была у него мечта и возможность ее осуществить. Чтобы он любил
и его окружали любящие люди. А ещё – чтобы на родной земле он чувствовал себя человеком.