Борька сидел на коленях деда. Тот гладил его по голове. Натруженные
руки его изрядно тряслись. Пытаясь унять дрожь, дед сильно прижимал
руку к голове ребенка. Борька покорно гнул голову, нежился на коленях
деда, вдыхал с благоговением родной запах.
Бабка Анфиса ворчала на деда:
– Опять табачишшу накурился!
– Одна у меня радость осталась – внучка на коленях потетёшкать да
махорочки покурить! – незлобиво отзывался дед.
Борьке нравился этот запах. В его сознании с первых дней отложилось
– так пахнет его родной дед.
Зимой дедушка умер, оставив в памяти мальца более всего этот запах,
доброту рук и светлых, слезящихся глаз.
Слово и понятие «смерть» еще не вошло в сознание Борьки. Он помнит, как дед лежал в большом узком деревянном ящике, и бабушка причитала, сидя рядом:
– Вставай, Лукаша, хочешь, махорки покури, слова не скажу! Ох-хохо-хо, – не то смеялась, не то плакала она. – Куды же ты собралси, родименький? Как жа я таперича без тебя?
Борьку близко к ящику не подпускали. Он тянул шею, пытался взглянуть деду в лицо. Гадал: отчего дед спит так долго и не на любимой лежанке печи, а в этом ящике?
До самого позднего вечера в дом приходили и уходили чужие люди.
Мужчины снимали шапки, подолгу сидели около ящика, не снимая верхней одежды. Кому не хватало места, осанисто вставали у стены. Старушки
возраста Борькиной бабушки крестились и кланялись. Иные разговаривали с дедом: «Собрался, Лука Фомич? Чисто, нарядно тебя убрали». Бабушка переставала причитать, отвечала за мужа: «Собрался. Ничё боле
не болит». Бывалоча, стонет ночами. Спрошу: «Чё у тебя болит, Лука?»
Ответит: «Усе косточки ломит». «Поработано! Кормилец ты наш, заступник, дай тебе Бог царствия небесного за твоё терпение, за муки, которые
из-за нас принял!» – всхлипнет кто-то особо сердобольный. Другие подхватят: «Царствия небесного!» Лица у людей скорбные, серьезные. Отец
Борьки – сын деда, редко заходит в горницу, всё убегает по каким-то делам. Мать больше на кухне хлопочет. Одна бабушка не отходит от деда.
Печь в горнице не топили с вечера, к обеду стало холодно. Борьку отправили на дедову лежанку. Малец нашел там вязаные рукавицы, пропахшие махоркой, ему почему-то стало тоскливо. Борька даже слезу пустил. Потом его сморил сон, уткнувшись щекой в рукавицы, он задремал.
Ночью кто-то примостился рядом с ним, подвинул слегка. Мальчишка
улыбнулся спросонья: «Дедушка».
На другой день в доме была страшная суета. Мать и чужие женщины
суетились в кути: жарили, парили, стряпали. В закрытые двери горницы
шли и шли люди. Борьке велели не путаться под ногами, он даже ел там
на печи. Справить нужду подавали горшок. Борьку сильно разморило на
горячих кирпичах, и после обеда он снова задремал. А когда проснулся,
в доме стояла необычная тишина, только на лавках под окнами сидели
две дряхлые старушонки, тихо переговаривались. Дверь в горницу была
распахнута, туда и обратно неслышно сновали две моложавые женщины. Борька вытянулся из-за чувала, заглянул в горницу. На том месте,
где был ящик с дедом, теперь стоял длинный стол, устланный цветастой
клеенкой, а женщины наставляли на него стаканы, тарелки, чашки со
стряпней и густым киселем, студнем. Вдоль стола тянулись длинные скамьи, укрытые домоткаными полосатыми дорожками.
Потом в дом опять повалил народ. Теперь стало шумно. Люди снимали настывшую одежду, сваливали кучей в углу на сундук. Плескались
у рукомойника, по очереди обмывая руки. К Борьке на печь подселили
соседских ребят. Стало весело. Прямо на лежанку им подали большое
блюдо со сладкой стряпней, вареными яйцами, рисовой кашей с изюмом.
Что было дальше Борька, сколько ни силился, не мог вспомнить. Кажется, он опять спал на печи, и ночью к нему вновь приходил дедушка.
Днями позже он спрашивал, куда ушел дед Лука. Бабушка, утерев набежавшую слезу кончиком платочка, отвечала: «В царствие небесное,
Господь смилуется, примет его туда». Со временем Борька забылся и
перестал спрашивать о дедушке. Лишь иногда запах махорки будил воспоминания о нем.
Годы спустя, будучи взрослым, Борис узнает истинную цену рукам и
большому, доброму сердцу деда.
Пятнадцатилетним подростком Лука получил травму правой ноги, угодив под конную косилку. Ногу изрядно раздробило в коленном суставе,
после чего она стала сохнуть и перестала расти. Так Лука стал инвалидом,
негодным к призыву в армию. Ходил он без костылей, но сильно припадал на больную ногу. Однако добросовестно работал в колхозе наравне
со здоровыми мужиками. Но увечье сказалось на личной судьбе парня,
робел он, сторонился девчат и к тридцати годам оставался холостяком.
В сорок первом грянула война.
К концу сорок второго все мужское население призывного возраста,
годное к строевой, ушло на войну. Забрали и отца. Осталось в деревне несколько стариков, ветеранов гражданской, бабы да ребятишки. Во главе
этой гвардии поневоле стал Петелин Лука. Называть его стали уважительно – Лука Фомич.
Председательский хомут тянул он честно: дневал и ночевал в поле,
в правлении, на токе. Не давал поблажки родным: матери, сестрам, малолетним братьям. Все лишения и тяготы перенес с земляками. В борозду
были пущены не только худосочные лошади – коров и быков с личного
подворья впрягли в непосильное ярмо. Голод, холод, тяжкий физический
труд – не единственное лишение: с фронта, опережая одна другую, летели похоронки. Женский вой с причётами сопровождал уход почтальона.
Ранней весной сорок третьего, когда еще не вытаяла из-под снега дернина, не пробились первые травки, деревню взял в тиски голод. Все, что
положено было на трудодни, выдано было с осени и подчищено под метелку. Начался мор. Первыми в неравной борьбе погибали малолетние
ребятишки.
Невыносимо было смотреть в глаза голодных детей и матерей, теряющих своих чад. Лука Фомич срочно созвал правление. До полуночи ломали
головы: чем накормить население, как дотянуть до отела коров, первых
овощей, лесных даров – грибов и ягод, мелкой дичи, большого подспорья
в борьбе с голодом? Выхода не было. Тогда Лука решился на рискованный
шаг: выдать часть фуражного овса, причитающегося на корм лошадям.
Делили по горсти. Ни одна семья не осталась без внимания. Этот небольшой прибыток растирали в муку пополам с мякиной и очистками,
пекли скудные лепешки, варили болтушку и спасли детей, протянули до
первого молочка, зеленого урожая.
А вот на конюшне случился падеж: пала жерёбая кобыла – от истощения не смогла разродиться. Жеребенок погиб в утробе, а матка кровью
истекла. Старый конюх Игнатьич прибежал к Петелиным ночью, забарабанил в окошко: «Беда, председатель! Чалая кончается, надо приколоть,
всё людям польза от нее будет – разделим на мясо».
Был той весной падеж и на скотном дворе. От бескормицы отел был
тяжелый: две коровы погибло, три телка. Но рогатый скот это одно, а тягловый совсем другое. Сгустились тучи над председателем: а ну как станет известно, что по его распоряжению конский корм раздали людям?!
Селяне понимали, чем грозит это председателю, и молчали, затаившись
в тревоге. Беда не заставила себя ждать долго. Кто-то донес на Луку Фомича. Поговаривали, что бездетная баба позавидовала лишним горсточкам
для многодетных семей. Луку арестовали, увезли в районный изолятор.
Потянулись дни безвестности. Позже прошел слух, что увезли его этапом в областной следственный изолятор. Родственники и односельчане
понимали: время военное, суд «тройка» скор на расправу, видно, нет председателя в живых – расстреляли как минимум.
Вскоре пришла похоронка на Фому Петелина. Мать слегла, еле дыбала
на печи всю зиму. Хозяйкой в доме стала старшая из сестер Луки – Ольга.
Забегала к ней помочь по хозяйству подружка Анфиса – эвакуированная
из Саратовской области девушка. Долгими зимними вечерами девчата
рукодельничали при лучине, делились девичьими секретами. Ольга много с любовью рассказывала о несчастном брате.
Через год, такой же ранней весной Анфиса забежала в дом Петелиных
разгоряченная:
– Ольга, ставь скорее самовар! Картошка у тебя есть в чугуне? – девушка по-хозяйски захлопотала у печи. – Есть. Пары штук достаточно.
– Ты говори толком. Что случилось-то? – недоумевала хозяйка.
– Ой, присядь, подружка, счастье вам в дом привалило! Сказывают
люди, Луку Фомича видели. Идет он домой, только изнемог совсем. Лежит на обочине между Стрепетовым и Межами. Говорят, он сам наших
признал, окликнул. А его вот едва узнали: бородищей зарос, обрямкался
весь, отощал. Идти за ним надо!
Мать застонала на печи, заскреблись, запищали братья. Ольга кульком свалилась на лавку:
– Мати, слышишь, что Анфиска говорит?
Мать заскулила тонким голоском, поднялась, села, свесив ноги.
60
– Ох, так и знала, что растеряетесь. Да очнитесь же! Радость к вам
в дом! Вставай, Ольга, наводи чай морковный. Мы его за пазухой спрячем, тепленький будет. Вожжи у тебя имеются?
– Зачем тебе вожжи? – недоумевала Ольга.
– Там видно будет, – неопределенно махнула рукой подружка, – ты
помни картошку-то, хорошенько помни с кипяточком, жиденько. Нельзя
ему густое, коли отощал, как бы заворот кишок не случился. Одевайся, я
мигом, – выскочила Анфиса из дома.
Вернулась с вожжами. Растолкав скудное съестное за пазухи, подружки отправились в путь. Просить в правлении лошадь дело бесполезное.
Лошади – на вес золота. Иногда одну выделяют на нужды колхозникам.
Так бабы с утра за нее бьются, в очередь стоят, кому дровишек привезти,
кому сена.
Ольга то и дело шмыгала носом – слезы накатывались: «Неужели брат
живой?!» Анфиса урезонивала ее:
– Радоваться надо. Теперь все будет хорошо: мужик в дом вернулся!
– Зачем ты эти вожжи несешь?
– Вспомни, не этой ли зимой мы отощавших коров к балкам на вожжи
подвешивали? Глядишь и пригодятся.
Встретились. Лука и впрямь обессилел. Выглядел жалким, беспомощным, прятал глаза от Анфисы. Ольга плакала не столько от радости,
сколько от жалости к брату. Анфиса журила подружку:
– Корми мужика-то, раскисла совсем! Кушайте, Лука Фомич, чайку
попейте, тепленький еще.
Лука, перенесший подвальный холод застенка, голод и неопределенность положения, каждый день обреченно ждавший смертный приговор,
вынес все тяготы заключения стоически. Как умел, поддерживал сокамерников, а тут вдруг размяк, предательски тряслись губы, руки не слушались, провисали плетью.
– Девчата, вы бы не жались ко мне близко. Обовшивел я, опаршивел
совсем.
Подружки переглянулись, не сговариваясь, рассмеялись:
– У нас этого добра у самих полно! Может, еще твои наших в плен
возьмут!
Кое-как подняли бедолагу на ноги. Но тут же поняли: идти самостоятельно он не сможет.
– Еще нога воспалилась, – сетовал Лука сам на себя.
Анфиса и тут не растерялась, перетянула вожжи через грудь Луки,
один конец перекинула себе на плечо вокруг шеи, другой велела так же
закрепить Ольге. Вот так, практически волоком к исходу суток притащили они председателя домой.
У матери будто второе дыхание открылось: слезла с печи, к приходу
сына истопила баню. Состряпала жесткие, пополам с мякиной лепешки.
Сбежались во двор бабы, ребятишки, немощные старики, заглядывали
в окна, смотрели на Луку, как на воскресшего, не скрывали слез.
Анфиса с того дня стала еще чаще навещать подружку. Помогала, выхаживала Луку Фомича. Да так и осталась. Не испугалась разницы в возрасте в десяток с лишним лет. Поженились Лука и Анфиса.
Лука Фомич едва оклемался, начал хозяйствовать в своем доме, на
подворье – где крышу подлатал, где забор подправил. Делегация баб явилась: «Возвращайся, Лука Фомич, принимай председательство, мы
за тебя перед районным начальством хлопотать будем. Совсем нам конец приходит».
Три дня спустя из района руководство приехало: «Принимай правление в прежней должности, если не хочешь оказаться там, откуда явился».
И снова дневал и ночевал председатель с людьми в поле, в лесу, на
ферме. Тянул непосильную лямку, приближал победу.
Из возвращавшихся в деревню воинов, израненных, искалеченных,
редко какой годился в работники даже в личном хозяйстве. А Луке Фомичу и в послевоенные годы пришлось оставаться на своем посту, восстанавливать хозяйство от разрухи.
Вскоре после войны у Анфисы с Лукой родился первенец Максим –
отец Борьки. Сын, став взрослым, женился и остался в отчем доме.
Когда родился внучонок Борька, Лука Фомич стал совсем немощным.
Внука любил до самозабвения, знал: его маленькая жизнь – тонкая ниточка, связующее звено с его угасающим бытиём.
Когда Борис узнал все эти подробности о деде, рассказал родителям,
что отчетливо помнит смерть деда и день похорон. Родители удивились:
«Быть не может, ведь тебе тогда три с половиной годочка было!»
– Помню, все помню, только одно у меня не «срастается»: кто же приходил ко мне ночью на печь? Я ведь тогда не понял и решил, что это дед
Лука, его место на лежанке было.
– Господи, – всплеснула мать руками, – стало быть, душа дедова вкруг
тебя ходила! Любил он тебя! Свекровь, бывало, заругается: «Опять табачишшу накурился!» А он отвечал: «Одна у меня радость осталась – внучка потетёшкать, да махорочки покурить!»