Я родилась в советское время и получила советское воспитание. Советские принципы морали и нравственности для меня не пустой звук, а забота о ближнем — не просто слова. И именно поэтому я выбрала медицину и проработала в ней долгое время.
Но, как говорится, яд понимания нужно давать по капле. Иначе можно отравиться.
Мои «розовые очки» были не про наивную веру в коммунизм или партию. Они были куда прочнее и идеалистичнее. Это были очки веры в человека. В его разум, совесть и взаимовыручку. Я свято верила, что если ты делаешь доброе дело, если ты помогаешь, спасаешь, отдаешь частичку себя — мир отвечает тебе тем же. Хоть каплей. Хоть искрой.
Медицина — это не та лаборатория, где такие гипотезы стоит проверять.
"Первый треск" прозвучал, когда я осознала, что для многих пациентов ты не соратник в борьбе с болезнью, а обслуга. Тот, кто «обязан». Обязан вылечить, обязан утешить, обязан быть вежливым, даже когда тебе хамят в лицо. Моя «забота о ближнем» натыкалась на потребительское отношение, где твой труд — это не дар, а платная услуга, которую можно критиковать, не будучи специалистом.
"Второй треск" — это система. Та самая, в которой бумажки и отчеты часто важнее пациента. Где от тебя требуют соблюдения стандартов, написанных людьми, которые последний раз видели больного по телевизору. Мои советские принципы коллективной ответственности разбивались о стену бюрократии и циничного «так надо».
Но самый оглушительный "звон вдребезги" раздался тогда, когда я увидела, как легко люди отказываются от той самой «взаимовыручки». Как сосед может пройти мимо упавшего на улице человека, потому что «некогда, свои проблемы есть». Как родственники сдают своих стариков в дома престарелых с формулировкой «нам тяжело». Как в погоне за статусом и деньгами мы разучились просто быть людьми.
Я не разочаровалась в людях. Я повзрослела.
Розовые очки разбились. Но я не стала смотреть на мир через черные стекла цинизма. Нет. Я просто стала видеть его четче, без розового фильтра.
Я поняла, что мои советские принципы были не ложью, а идеалом. А с идеалами нужно обращаться бережно, как с фамильным серебром. Не тыкать ими каждому в лицо, а доставать по особым случаям. Искать «своих» — тех, кто говорит на том же языке долга и совести. И помогать им. Точечно. Без фанатизма.
Яд понимания, который мне пришлось принять, оказался горьким, но целебным. Он выжег из меня наивную веру в всеобщее братство, но оставил крепкую, как сталь, веру в отдельных людей. В ту самую старушку, что принесет вам в отделение домашних пирожков. В того самого коллегу, который задержится после смены, чтобы помочь. В молчаливое крепкое рукопожатие родственника, в котором читается больше благодарности, чем в тысяче громких слов.
Я уже не верю, что смогу изменить всех. Но я точно знаю, что смогу помочь кому-то. Конкретному. Здесь и сейчас. И в этом нет никакой розовой дымки. Только трезвый, выстраданный и потому единственно верный выбор.
