Джет лаг. Прилетел из Уфы, где привык за 5 дней просыпаться в 7 утра. По Москве (+2) это 5 утра. Проснулся, посмотреть на телефон, 06:10. Что же, неплохо так выспался, хотелось бы еще, но часы еще не перестроились. Да и раннее пробуждение в чужом городе — это особый род тишины. Еще не загудели за окном первые трамваи (а впрочем пути напротив разобраны, - тишина), еще не зазвонили телефоны, и даже свет, робкий, осенний, пасмурный, пробивающийся сквозь щель между блэкаут шторами, кажется робким, нерешительным. Лежишь и слушаешь незнакомое и непривычное эхо: скрип лифта в шахте отеля, приглушенный голос спешащего на самолет соседа, гулкую пустоту коридора. В эти минуты ты — чистый лист, еще не исписанный делами и встречами. Прямо нравится. Как то случилось, что я всегда встаю рано, какая то прямо вредная привычка, кочующая из города в город, из номера в номер.
Пока город просыпался, я успел ответить на письма. Электронная почта — наш современный крест, который мы тащим за собой повсюду, даже на «дно», но об этом позже. Есть что-то медитативное в этом утреннем ритуале: холодный бодрящий металлический корпус ноутбука, разбор накопившейся цифровой повестки. Наука не терпит суеты, а утренние часы — лучшее время для взвешенных, обдуманных ответов. Как то привык отвечать на письма с утра, удобнее так, да и поваляться можно с чистой совестью, делом же занят. Завтрак в отеле «Меркур» в Нижнем Новгороде — это то, что всегда меня возвращает к реальности после цифрового бдения. Не в каждом отеле так комфортно завтракать.
Я здесь уже в десятый раз, и персонал встречает меня как старого знакомого. Стараюсь всегда позвонить заранее и забронировать уже "свой номер", ну как то охота чего-то привычного. Вчера, войдя по прилету в номер, я обнаружил на своем столике небольшую, но изящную комплиментарную тарелочку. Свежие ягоды — малина, черника, несколько долек спелого манго, груши и внигорад. Мелочь? Безусловно. Но в нашей вечной гонке, в этом калейдоскопе городов и лиц, такие мелочи иногда становятся важными, вроде как капля человеческого тепла в стандартизированном мире гостиничного сервиса. Было приятно. Ну и вкусно тоже.
Утренние онлайн приемы. Да, мне нравится работать с людьми, пусть даже и онлайн, да и лист ожидания неприлично вырос. Их должно было быть три. Но судьба, капризная и непредсказуемая, внезапно подарила мне подарок — одно окно, последнее, внезапно освободилось. Отменилось. Резко, без предупреждения, хотя буквально за полчаса мы еще списывались, подтверждая время. Вначале возникла легкая досада — сорванный план, пустое пятно в расписании. Но потом эта досада растворилась, уступив место совсем иному чувству — предвкушению легкой свободы. Два часа. Целых сто двадцать минут, которые принадлежат не работе, не обязательствам, а только мне. Одному.
Поваляться в номере? Перелистывать каналы телевизора или уткнуться в телефон? Да нет, что вы. Такой шанс выпадает нечасто. За окном светило осеннее полуденное солнце, неяркое, но настойчивое. Оно золотило верхушки еще не облетевших лип и как бы намекало: сидеть внутри — преступление против такого дня. Да даже против человечества.
Куда пойти? Нижний Новгород может предложить многое — музеи, галереи, целые исторические кварталы. Но в этот раз мой внутренний компас безошибочно указал направление. Совсем недавно в одном из сибирских городов в шкафчике буккросинга обменял «Отель» Артура Хейли, на Максима Горького «На дне». Ну все, решил дойти до той самой Миллионки, до улицы Кожевенной. Современной правда, парадной, уже открыточной улицы. Но можно же включить воображение и перенестись именно туда, вглубь, туда, где история города обнажает не свой парадный фасад, а свои старые шрамы и свои тайны. Ну и по Покровке, по весьма и весьма красивым видам.
Пройти через Кремль, конечно же полюбоваться.
Ну и немного вида на стрелку Оки и Волги, нравится мне он.
Кстати, многие скажут «печально знаменитая Миллионка» — и будут правы. Миллионка — это история человеческого несчастья, нищеты и, как это ни парадоксально, великого литературного творчества. Это место, где реальное «дно» жизни стало питательной средой для искусства, навсегда изменившего русский театр. Она находится прямо между кремлем и рекой, и там всегда обитала самая низкоквалифицированная рабочая сила, конечно же со всеми присущими минусами. Ну и плюсами, конечно. Вспомнить хоть воззвание Минина и Пожарского.
Кстати и современная улица Кожевенная начинается с памятника Минину и Пожарскому.
А далее справа начинаются весьма интересные барельефы. В том числе — сцены из пьесы «На дне». Что интересно, это не просто абстрактные иллюстрации. Это кадры из конкретной постановки Горьковского театра драмы 1967 года, признанной одной из лучших в истории. Так что это не только своеобразный памятник Максиму Горькому, но и дань уважения горьковским (в смысле, из города Горького) актерам, которые гениально играли в его пьесе, вдыхая жизнь в этих самых «бывших людей».
Я шел по брусчатке, вглядываясь в лица на барельефах — застывшие в камне отчаяние Сатина, лукавство и жалкую мудрость Луки, трагедию Актера. И думал о том, как мало изменилась природа человеческого падения. Меняются декорации, язык, социальные лифты, но причины, что бросают человека на дно, остаются прежними: зависмости, потеря смысла, предательство, душевная болезнь, от которой бежали и которую не умели лечить. Мои современные пациенты в наркологическом диспансере, к врачам из которого мне скоро ехать на лекцию, — они ведь из той же оперы. Их «ночлежка» — это часто не стенами ограничено, а состоянием души.
И вот среди них, рассказывающих о босяцкой жизни и театральных триумфах, взгляд невольно натыкается на образ, кажущийся здесь чужеродным, но на самом деле — глубинной основой всего нижегородского духа. Речь о сцене воззвания Кузьмы Минина. Помните его знаменитые слова: «Заложим жен и детей своих, но спасем Отечество!»? Наверное это был не просто пафосный учебниковый момент. Вдумайтесь: призыв отдать всё, даже последнее, даже то, что дороже самой жизни, ради общего спасения. Какое поразительное противоречие — и какая неразрывная связь! Здесь, на Миллионке, на самом «дне», где человек часто терял всё, включая человеческий облик, всего в нескольких метров отсюда, на площади, рождался тот самый дух самопожертвования, что возвёл на трон новую династию и спас страну. Два полюса русской судьбы: глубочайшее падение — и величайший подвиг. И они сосуществуют в одном историческом пространстве, дышат одним воздухом.
Неспешно прогуливаясь здесь, понимаешь, что Горький со своим «На дне» — это не пришлый наблюдатель, а плоть от плоти этого города, который всегда знал цену и падению, и восхождению, и который в самой своей сердцевине хранит память о том, что даже из глубин отчаяния можно воззвать к чему-то великому, что спит в каждом, даже в самом опустившемся человеке. Это знание витает в воздухе Миллионки, делая её не просто улицей-музеем, а местом мощной, впрочем, и горькой, силы.
Вообще-то, как я уже писал, эта улица называется Кожевенной. Название говорящее, утилитарное. Здесь когда-то, задолго до всех этих историй, размещались кожевенные мастерские, и воздух, наверное, был пропитан совсем иными, куда менее романтичными запахами. А потом эта улица стала сердцем босяцкой части богатого, разбогатевшего на ярмарке купеческого Нижнего Новгорода. Город контрастов, где несметные богатства соседствовали с чудовищной бедностью. И здесь, в этих ночлежках и трущобах, писатель Максим Горький, тогда еще просто Алексей Пешков, искал и находил персонажей для своей бессмертной пьесы «На дне».
Вот он, тот самый дом. Первоначально — доходный (с 1839 г.). Но в 1901 году его приобрел Дмитрий Сироткин, и по инициативе все того же Горького тут была открыта та самая чайная. Место, где человек мог не только выпить чай, но и поесть, согреться, почувствовать себя хоть на немного человеком. Глядя на яркие, будто игрушечные, фасады Кожевенной улицы, трудно поверить, что на рубеже XIX-XX веков это было не самое лучшее и не самое безопасное место города.
Справедливости ради — он не только подбирал типажи среди здешних обитателей, холодным взглядом художника выискивая натуры для своих будущих Сатиных и Луков. Он еще и старался, как мог, улучшить жизнь этих самых бедняков. Это по его инициативе здесь, на Миллионке, была открыта чайная «Столбы» для бедноты. Он пытался заняться просвещением, читал лекции, отвращал, насколько это было возможно, людей от пьяного омута. И вдохновленный, потрясенный, пропитанный увиденным и услышанным здесь, на Миллионке, Горький и написал одну из своих самых знаменитых пьес.
«Вот опять вы о Горьком!» — мысленно слышу я голоса некоторых читателей. Да, опять. Тем более, что это и правда представляет интерес не только литературное, но и глубоко человеческое, психологическое. Как психиатр, я не могу не думать о тех судьбах, что послужили прототипами. Какие драмы, какие личностные катастрофы, какие срывы и аддикции привели этих людей на это самое «дно»? Горький был не этнографом, а писателем, он обобщал, типизировал. Но за каждым его героем стояли десятки реальных, изломанных жизней.
И вот я здесь. Сейчас Миллионку трудно узнать. Она старательно, даже любовно отреставрирована, и, подозреваю, никогда в своей истории не выглядела такой аккуратной, яркой и… безопасной. И все же, каким-то необъяснимым образом, представление о прошлом она создает. Возможно, самой своей нарядной неуместностью. Многое узнать о прошлом помогают открытые прямо на улице экспозиции и скульптуры.
Далее, изображения на стенах рассказывают не только о Миллионке и пьесе Горького, но и об истории города Нижнего Новгорода в целом. А постоянная экспозиция прямо на каменном заборе Красных казарм (1835-1853), и да, нет, красные они не потому, что революционные, а потому что действительно красные — буквально, цвет кирпича!) подробно, с архивными фотографиями, рассказывает об истории города и тех нравах, что царили здесь сто лет назад.
Прогуливаясь, и пару раз споткнувшись, я дал небольшой совет самому себе, на будущее, а теперь делюсь им и с вами. Если вы захотите погулять по Кожевенной, то выбирайте удобную обувь на толстой подошве. Вот то, чем вымощена улица, выглядит очень красифо и эффектно, но вот ходить по такой крупной, неровной брусчатке долгое время — испытание для стоп и позвоночника. А вот после Кожевенной, так вообще с дырочками такая брусчатка, то пятка, то носок проваливаются.
И вот, эти два часа прогулки истекли с какой-то несправедливой быстротой. Пора бы уже и возвращаться. Но идти назад той же дорогой, погружаясь в суету центральных улиц, не хотелось. Душа, настроившаяся на меланхолично-философский лад, требовала завершающего аккорда, точки, поставленной не в тесном. Но таком красивом, переулке, а на широком пространстве.
И я решил подняться обратно старым маршрутом, а по Чкаловской лестнице. Эта знаменитая лестница-восьмерка, сбегающая от Верхне-Волжской набережной к Волге, — это же еще одно испытание, но уже не для стоп, а для легких и духа. Подъем по ней — это маленький подвиг для городского неженки, за который ты получаешь награду. Сожженные калории, весьма таки ценный подарок, кстати.
Шаг за шагом, медленно, не спеша, я поднимался вверх. Останавливался на площадках, чтобы перевести дух и окинуть взглядом открывающуюся панораму. Волга. Великая, невозмутимая, вечная. Осеннее солнце играло на ее серой, холодной поверхности, слепило глаза. Вдали, на Стрелке, был виден впадающий в нее Ока. Слияние двух рек, двух мощных потоков — зрелище, которое заставляет почувствовать свою малость и одновременно причастность к чему-то грандиозному.
С высоты все кажется иным. И Миллионка внизу уже не была просто музеем под открытым небом. Она становилась частью большого организма города, его (как писали, весьма уродливым) шрамом, который зажил, но остался напоминанием о прошлой боли. Мои два часа свободы, начавшиеся с утренней суеты, завершились здесь, на этой лестнице, между небом и землей, между историей и современностью.
Ну и конечно же памятник Чкалову.
Вот и отель. Скоро обед, а затем — лекция у наркологов. Я буду говорить им о новых и классических методах терапии, о нейрофизиологии зависимости, о любимых нейромедиаторах. Но где-то в глубине души я буду помнить лица с барельефов на Миллионке и этот вид с Чкаловской лестницы. И понимать, что наше дело — не просто лечить болезнь, а пытаться вернуть человека из его личной «ночлежки» обратно к жизни. Чтобы он тоже мог подняться по своей лестнице и увидеть, что мир широк, а река течет, унося с собой все невзгоды. Возможно ли это? Как знать, как знать.
Постскриптум
Отработал лекцию и попросил меня оставить у самого начала Рождественской улицы и продолжил утренне-обеденную прогулку, а сперва дом Пиковой Дамы, как нибудь расскажу о нем тоже, если захотите.
Ну и неспешная прогулка до отеля по Рождественской, а названа она в честь очень красивой церкви.
И обратно через Кремль в отель.
Еще пара консультаций, проверить лекцию и спать пора уже, ночь, как никак