— Ну вот и всё, Нина, — Виктор Семёнович плюхнулся на стул и придвинул к себе графин с водой. — Теперь я весь в твоём распоряжении. Тридцать четыре года горбатился, чтобы у семьи всё было. Теперь заслужил отдых, как считаешь? Ты ведь теперь тоже будешь больше времени проводить дома? А то всё время куда-то мотаешься…
Нина Петровна стояла у плиты спиной к нему и помешивала суп. Она не обернулась. Только плечи её словно сжались — как перед прыжком в холодную воду.
— Витя, нам нужно поговорить.
— Потом, потом, — отмахнулся он. — Давай сначала нормально поедим. С утра во рту маковой росинки не было. На проводах только чай пили, ты же знаешь — терпеть не могу эти корпоративы.
— Нет, — она развернулась и выключила конфорку. — Сейчас поговорим. Я от тебя ухожу.
Виктор Семёнович потом снова и снова прокручивал этот момент в голове — пытался понять, в какой момент всё пошло наперекосяк. Только что сидел, радовался пенсии, собирался на рыбалку, планировал что-нибудь подремонтировать на даче. Думал, жена обрадуется — наконец-то он будет дома, а не на этих бесконечных авралах. А она… Стоит и выдаёт такое. Спокойно так, будто о погоде рассказывает.
За последние два года Нина правда изменилась. Раньше она всё время торчала дома — поликлиника, магазин, обратно домой. А тут вдруг подружилась с соседкой Светланой. Та после смерти мужа осталась одна, и Нина, видать, пожалела её. Стали вместе куда-то ходить — записались в бассейн, на какие-то выставки таскались. Виктор особо не возражал, пусть развлекается, сам вечно на работе пропадал.
Но чтобы уйти совсем — такого он не мог себе представить даже в страшном сне.
— Ты вообще что несёшь? — он медленно поднялся, не веря своим ушам. — Какое ещё «ухожу»? Ты что, больная?
— Вещи собрала, — Нина кивнула в сторону коридора, где у двери стояли две сумки. — Света разрешила пожить у неё. Пока поживу, а там видно будет. Может, сниму что-нибудь.
— Нина, ты хоть понимаешь, что несёшь? — Виктор шагнул к ней, но она отступила к окну. — Тридцать лет вместе прожили! И вдруг такое! Я же… чёрт возьми, я же тебя пальцем никогда не трогал! Не пил, деньги в дом приносил! Чего тебе, скажи на милость, не хватало?
— Вот этого мне и не хватало, — тихо сказала Нина. — Чтобы ты хоть раз спросил, чего мне не хватает. Не про деньги, не про борщ, не про выстиранные рубашки. Про меня.
— Да о чём ты говоришь?! — он растерянно развёл руками. — Я всегда думал о тебе! Для кого я вкалывал? Для кого выбивал премии?
— Для себя, — Нина взяла со стола ключи. — Ты всегда всё делал для себя, Витя. А я была просто частью быта. Как холодильник, понимаешь? Работает — и ладно. Не ломается — вообще прекрасно. Ты даже не знаешь, когда у меня день рождения.
— Знаю! — возмутился Виктор. — В августе же!
— В июле, — она покачала головой. — Двадцать третьего. Ну ладно. Суп на плите, котлеты в холодильнике, чистое бельё в шкафу. Телефон ты знаешь — если что-то серьёзное, звони.
Она подхватила сумки и направилась к двери. Виктор застыл посреди кухни, словно врос в пол. Только когда за ней хлопнула дверь, он рванул в коридор, распахнул её настежь и крикнул в пустоту лестничной клетки:
— Нина! Ты с ума сошла! Немедленно вернись!
Тишина. Только внизу хлопнула дверь подъезда.
Первые дни Виктор ждал — она вернётся, куда денется. Ну поссорились, подумаешь, с кем не бывает. Поживёт у соседки, остынет — и придёт. Он даже убираться не стал, зачем, если она всё равно скоро вернётся и сама всё уберёт, как всегда.
На четвёртый день позвонил Игорь.
— Пап, что у вас там случилось? Мама звонила.
— Да ничего особенного, — буркнул Виктор. — Твоя мать чудит. Переехала к соседке, представляешь? В пятьдесят четыре года, как девчонка какая-то!
— Она говорит, что ты даже не пытался её удержать.
— А зачем мне? — вспылил Виктор. — Я что, должен ползать перед ней на коленях? Я ничего плохого не сделал! Пусть сама разбирается, что творит!
Игорь помолчал.
— Пап, а когда ты в последний раз говорил маме что-то хорошее?
— Какое «хорошее»? — не понял Виктор. — Я всё, что нужно, сказал! Если что-то не так, — объяснил. Я не молчун!
— Именно, — вздохнул сын. — Ладно, пап. Подумаю, как к вам вырваться.
— Да чего приезжать? — проворчал Виктор. — Сами разберёмся.
Но Игорь уже отключился.
Виктор начал готовить сам. Получалось паршиво. Яичница намертво пригорала к сковороде, картошка превращалась в кисель, суп получался то жидким, как вода, то густым, как паста. Он злился, швырял посуду в раковину, а потом шёл в магазин за пельменями.
На площадке я столкнулся со Светланой. Она сухо поздоровалась и отвела взгляд. Однажды я не выдержал:
— Света, это ты Нину подговорила, да? Заморочила ей голову?
Соседка остановилась и посмотрела на него спокойно, даже холодно.
— Виктор Семёнович, Нина — взрослый человек. Она сама решает, где ей жить.
— Да какой там взрослый! — фыркнул он. — Вы ведёте себя как школьницы! Ходите по бассейнам, по выставкам!
— И что? — пожала плечами Светлана. — Ей нравится. Или вы считаете, что в пятьдесят четыре жизнь заканчивается?
— Я считаю, что семья должна быть вместе, — отрезал Виктор, — а не скитаться по чужим углам.
— Семья, — задумчиво повторила Светлана. — А вы считали её семьёй, Виктор Семёнович? Или прислугой?
Он хотел огрызнуться, но она уже скрылась за дверью.
Игорь приехал через две недели. Высокий, сутулый, в очках — весь в мать. Виктор обрадовался, решив, что сейчас сын пойдёт к Нине, всё ей разложит по полочкам, вразумит.
— Пап, у тебя тут... — Игорь оглядел квартиру. — Ого. Бардак какой.
— Некогда мне по дому возиться, — буркнул Виктор. — Не привык я. Всегда этим занималась мама.
— Вот именно, — сын прошёл на кухню, открыл холодильник и поморщился. — Пап, ты вообще что-то кроме пельменей ешь?
— Ем, конечно, — отмахнулся Виктор. — Ты лучше к матери сходи. Поговори с ней по-человечески. Она тебя послушает.
— Уже сходил, — Игорь сел за стол, снял очки и протёр их. — Заехал перед тобой. Посидели в кафе, поболтали. Знаешь, она классно выглядит. Давно такой не видел. Будто помолодела.
— И что она сказала? — нетерпеливо спросил Виктор. — Вернётся?
— Сказала — нет, — Игорь надел очки и посмотрел на отца. — Пап, ты правда не понимаешь, в чём дело?
— Не понимаю! — взорвался Виктор. — Тридцать лет всё было нормально!
— У тебя всё было нормально, — тихо поправил Игорь. — А у неё — нет. Пап, когда ты в последний раз интересовался, как у неё дела? Не «ужин готов?», а по-настоящему — как она себя чувствует, что её беспокоит?
— Да я всегда интересовался! — возмутился Виктор. — Я что, по-твоему, бесчувственный?
Игорь молчал и смотрел в стол.
— Ты вообще на чьей стороне? — потребовал ответа Виктор.
— Ни на чьей, — вздохнул сын. — Но я понимаю маму. Пап, ты… ты с ней так же разговаривал, как со мной. Будто мы не люди, а подчинённые. Вечно чем-то недоволен, вечно критикуешь, ни разу не похвалил.
— Это называется воспитанием, — отрезал Виктор, — а не телячьими нежностями.
— Нет, — покачал головой Игорь. — Это называется «я главный, потому что я так сказал». Знаешь, почему я редко приезжал? Не из-за работы. А потому, что каждый раз, как я приезжал, начиналось: и программист из меня никудышный, и женился не на той, и вообще неправильно свою жизнь построил.
— Я правду сказал, — упрямо заявил Виктор. — Отец должен направлять.
— Отец должен любить, — устало ответил Игорь. — А ты только требовал.
Игорь уехал через три дня. Прибрался в квартире, купил продуктов, показал отцу, как готовить простые блюда. На прощание обнял его, но Виктор стоял как вкопанный и не отвечал на объятия.
— Пап, может, ты всё-таки поговоришь с мамой? — попросил сын. — Нормально поговоришь?
— Не собираюсь, — отрезал Виктор. — Пусть сама приходит, если одумается.
— Она не придёт, — тихо сказал Игорь. — Она уже ушла. А ты так и не понял, что держало её все эти годы. Не любовь, пап. Привычка терпеть.
Виктор захлопнул дверь и не стал ждать, пока сын спустится.
Октябрь плавно перешёл в ноябрь. Серые дни тянулись медленно, похожие друг на друга, как близнецы. Виктор завёл себе распорядок дня: вставал поздно, кое-как завтракал, потом до одури сидел у телевизора. Иногда выходил во двор, садился на скамейку у подъезда. Наблюдал, как Светлана с Ниной куда-то уходят вдвоём — обе в лёгких куртках, с сумками через плечо, оживлённые, разговаривают, смеются. Нина ни разу не подошла. Только издалека кивала.
Он тоже не подходил. Гордость не давала.
Соседи здоровались всё реже. Виктор замечал, как переглядываются, шепчутся за спиной. Однажды услышал, как тётка с третьего этажа говорила кому-то у почтовых ящиков:
— Жена Громова сбежала, представляешь? Тридцать лет мучилась, а тут не выдержала. Говорят, он её вообще за человека не считал.
— Да ты что! — ахнул чей-то голос. — А с виду такой интеллигентный!
— С виду все интеллигентные, — усмехнулась соседка. — Пока дверь не закроешь.
Виктор развернулся и ушёл, даже почту не взял.
В начале декабря он слег. Сначала заболело горло — ерунда, подумал он. Потом поднялась температура. Он лежал, укутавшись во всё, что нашлось, и глотал таблетки. Не помогало. На третий день он с трудом дополз до телефона и набрал Игоря.
— Пап, что случилось? — испуганно спросил сын. — У тебя какой-то странный голос.
— Заболел, — прохрипел Виктор. — Температура никак не спадает.
— Вызывали скорую?
— Не надо никакой скорой, — прохрипел он. — Само пройдёт.
— Пап, это опасно! — возмутился Игорь. — Ты там один! Я сейчас позвоню маме, она медсестра, она...
— Не надо, — перебил Виктор. — Не звони ей. Как-нибудь обойдусь.
— Пап, не психуй! — рявкнул Игорь — впервые в жизни, — я еду. Жди.
Игорь приехал на следующее утро. С ним была Нина.
Виктор лежал в полубреду и не сразу понял, что в квартире кто-то есть. Он услышал голоса, шаги, а потом на его лоб легла прохладная рука.
— Температура под сорок, — сказала Нина. — Игорь, вызывай скорую. Похоже на воспаление лёгких.
— Не надо, — пробормотал Виктор. — Я... сам справлюсь.
— Молчи, — строго сказала она. — Ты сейчас вообще ничего не соображаешь.
Его увезли. В больнице ему делали уколы и ставили капельницы. Виктор лежал в палате на четверых, слушал храп соседа слева и думал: вот так и помру. Один, в чужой больнице, среди чужих людей. А жена где-то далеко, живёт своей жизнью, и ей хорошо без него.
Игорь приходил каждый день. Приносил фрукты, газеты. Говорил, что мама передаёт привет.
— Почему она сама не приходит? — спросил однажды Виктор.
— Не знаю, — пожал плечами сын. — Может, не хочет. Или думает, что она ему не нужна.
— Нужна, — неожиданно для себя выпалил Виктор. — Скажи ей.
Игорь удивлённо посмотрел на отца и кивнул.
Нина пришла на следующий день. Она села на стул у кровати и положила сумку на колени.
— Игорь сказал, что звал меня, — спокойно произнесла она.
Виктор лежал, уставившись в потолок. Он не знал, с чего начать, что сказать.
— Спасибо, что пришла тогда, — выдавил он наконец. — Когда я свалился.
— Ну я же медсестра, — пожала плечами Нина. — Это моя работа.
— Не только поэтому, — возразил он. — Ты могла не прийти. Могла бы сказать, что это не моё дело.
— Могла, — согласилась она.
Помолчали. В коридоре кто-то смеялся, в столовой звенели миски — привезли обед.
— Нина, — Виктор повернулся к ней. — Я… наверное, был не прав.
— Наверное? — усмехнулась она.
— Был, — поправился он. — Был не прав. Я правда не врубался. Мне казалось, что если я работаю, приношу деньги, не пью, не гуляю, то я хороший муж. Чего ещё надо?
— Видеть меня, — тихо сказала Нина. — Хоть иногда — видеть. Не домработницу, не повара. Меня. Спрашивать, как дела. Говорить «спасибо». Обнимать просто так, а не потому, что так надо. Виктор, тридцать лет я была для тебя невидимкой. Ты привык, что я рядом. Как воздух. Дышишь — и не замечаешь.
Он молчал. Возразить было нечего.
— Я знаю, — продолжала Нина, — ты не понимаешь, зачем мне бассейн, выставки, театры. Но это первое, что я сделала для себя. Не для тебя, не для Игоря. Для себя. И знаешь что? Мне понравилось. Я вдруг поняла — я не только жена и мать. Я человек. У меня есть свои интересы, желания. Я хочу жить, Виктор. А рядом с тобой я просто существовала.
— Вернись, — попросил он. — Я изменюсь, честное слово.
Нина покачала головой.
— Нет. Не изменишься. Люди в пятьдесят шесть не меняются. Ты постараешься первое время, а потом всё вернётся на круги своя. И я снова стану невидимкой.
— Но мы же тридцать лет прожили вместе!
— Прожили, — согласилась она. — Но это не повод продолжать. Виктор, я устала. Хочу пожить для себя. Пока есть силы.
Она встала и взяла сумку.
— Игорь приедет завтра. Я попросила его взять отпуск, чтобы побыть с тобой. Тебе пока нельзя оставаться одной.
— Нина…
— Выздоравливай, — она легонько коснулась его руки. — Правда. Береги себя.
И ушла.
Виктор вернулся домой через неделю. Игорь остался с ним ещё на несколько дней — готовил, убирался, следил, чтобы он принимал таблетки. Потом уехал.
Квартира снова опустела. Виктор бродил по комнатам, смотрел на вещи, которые когда-то были общими, а теперь казались чужими, ненужными. Открыл шкаф — там висели Нинины платья, те, что она не забрала. Старые, поношенные. Серые, синие, чёрные. Удобные, но какие-то безликие.
Он вспомнил, как лет десять назад она просила купить ей новое платье. Тогда он сказал: «Зачем? Оно дорогое, а носить его тебе негде». Она замолчала. Больше она никогда об этом не просила.
Виктор закрыл шкаф и прошёл в комнату. Он достал с антресолей коробку с фотографиями. Сел на диван и начал перебирать фотографии.
Вот свадьба. Нина в белом, с букетом, смеётся. Он рядом, в костюме, серьёзный, довольный собой. Они смотрели в будущее и верили, что впереди их ждёт долгая счастливая жизнь.
Вот маленький Игорь на руках у матери. Нина улыбается, но устало — видно, измоталась. Виктор вспомнил — сын часто болел, не спал по ночам, Нина вставала к нему, укачивала, пела. А он злился — мешают, шумят, а ему завтра рано на работу.
Вот выпускной Игоря. Нина в том самом сером платье, с аккуратной причёской. Смотрит на сына с такой любовью, что у Виктора вдруг что-то сжалось внутри.
Когда он в последний раз смотрел на неё так — чтобы видеть? Не проверять, не оценивать — видеть, понимаешь?
Виктор опустил фотографии и закрыл лицо ладонями.
Зима в тот год выдалась затяжной. Виктор научился готовить, убираться, стирать. Он привык к одиночеству. Игорь звонил раз в неделю, спрашивал, как дела. Виктор отвечал коротко: нормально.
В марте я встретил Нину на улице. Она шла из магазина в светлой куртке и шарфе с цветочками. Волосы стали короче, лицо помолодело.
— Привет, — сказала она.
— Привет, — ответил он.
Они постояли, не зная, о чём говорить.
— Как ты? — спросила Нина.
— Нормально, — пожал плечами Виктор. — Справляюсь.
— Это хорошо.
Опять молчание.
— Нина, — начал он. — Может, попьём чаю? Как соседи, по-хорошему?
Она помедлила, а затем покачала головой.
— Не надо, Витя. Мне правда так лучше. И тебе, думаю, тоже. Теперь мы оба свободны. Не надо делать вид, что можно вернуть то, чего не было.
— Но ведь что-то было, — возразил он. — В самом начале. Мы любили друг друга, да?
— Любили, — согласилась Нина. — Но ты любил меня удобной. А я любила тебя несуществующего. Такого, каким ты мог бы быть, если бы захотел.
Она едва заметно коснулась его плеча.
— Береги себя. Правда.
И пошла дальше.
Виктор стоял и смотрел ей вслед. Светлая куртка мелькнула за углом и исчезла.
Вечером он снова достал коробку с фотографиями. Долго сидел, перебирал снимки. Тридцать лет. Куча фотографий, и на большинстве Нина где-то сбоку, в тени, за его спиной. Будто её и не было вовсе.
А она была. Тихая, терпеливая, незаметная. Готовила, убирала, стирала, штопала. Провожала его на работу, встречала. Сидела рядом, пока он смотрел телевизор. Засыпала одна, потому что он допоздна чертил чертежи. Растила сына. Ходила на работу, возвращалась, снова готовила ужин, мыла посуду.
Виктор зажмурился, пытаясь вспомнить хоть один день, когда он говорил ей спасибо. Просто так. Не за борщ, не за постиранную рубашку. Просто за то, что она есть.
Не вспомнил.
Он убрал фотографии обратно в коробку и задвинул её на антресоли. Выключил свет и лёг.
За окном завывал ветер. В квартире пахло пустотой и одиночеством.
Виктор лежал в темноте и впервые по-настоящему осознал: она не вернётся. Потому что возвращаться не к чему. Он потерял её много лет назад, просто не заметил, когда именно. Просто однажды открыл глаза — а вокруг пустота. Пустота, которую он сам создал своими руками.
Близкие не прощаются с грохотом. Они уходят тихо, на цыпочках. Просто перестают быть рядом. И остаётся только сожалеть о том, что не сказал, не сделал, не заметил вовремя.
Но сожаления — паршивая компания для пустой квартиры.
Виктор натянул одеяло на голову и закрыл глаза, надеясь, что сон придёт быстро.
Не пришёл.