Недавно Катюха нарисовала на окружающем мире «маму- паучиню» Почему-то мне так понравилось это название, что я нарисовала в своем воображении такой рассказ. Немного нагнала лишку трагедии, признаю, но смысл рассказа в материнской любви. И предлагаю вам поучаствовать в придумывании дальнейшей судьбы героини. Итак: очень многодетная мама осталась вдовой. Младенец на руках, безденежье. Как жить ей дальше? Придумаем счастливый или грустный конец? Пишите в комментариях.
♥️♥️♥️
Валя смотрела на спящую детвору, разбросавшуюся по застеленному одеялами полу их единственной комнаты. Семь пар ресниц, семь вздохов, семь маленьких островков тепла в пронизанной осенним холодом хрущевке. Старшей, Машеньке, было десять, младшему, Семену, едва исполнилось три месяца. Он сопел, прижавшись щекой к ее груди, засыпая последним, укачанный бесконечной ходячей колыбельной по крошечной кухне.
Бедность была не драматичной, не кричащей, а тихой, въедливой, как пыль в щелях пола. Она была в том, чтобы трижды пересчитать мелочь перед походом в магазин за хлебом. В том, чтобы штопать одни колготки на пятерых девочек, передавая их по старшинству. В том, как сердце сжималось, когда Вовка, их восьмилетний сорванец, грустно говорил: «Мам, а можно сосиску мне не на бутерброд, а на тарелку? Просто как в кино».
Сегодня был один из тех дней. День, когда силы подходили к концу. Шкаф был пуст, в холодильнике — баночка с детским пюре для Семена, полпачки гречки и три я6йца. До пенсии по потере кормильца, этой мизерной, но спасительной суммы, оставалась еще неделя. Валентина прижалась лбом к холодному стеклу окна и закрыла глаза, позволяя себе минуту просто быть уставшей женщиной, а не многодетной мамой-героиней.
Вдруг ее юбку кто-то дернул. Это была четырехлетняя Лидочка, ее тихоня.
«Мама, не грусти»,- прошептала она и сунула Вале в руку смятый бумажный комочек.
Это был рисунок. Кривыми карандашными линиями была изображена она, Валя, огромная, во всю длину листа. А вокруг нее семь разноцветных кружочков с улыбками. И у каждого кружочка от нее, большой, тянулись ниточки-руки. Внизу Лидочка вывела печатными буквами: «МАМА-ПАУЧИНЯ».
Мамочка рассмеялась сквозь навернувшиеся слезы. Как Мама-паучиня. Та, что держит всех на своих ниточках, плетет невидимую, но прочную паутину любви, в которой никто не потеряется.
Эта мысль вдохнула в нее новые силы. Она поцеловала Лидочку в макушку, бережно положила рисунок на полку, словно это была величайшая ценность, и решительно направилась на кухню. Гречку можно растянуть на суп, яйца сварить и покрошить всем по чуть-чуть. А еще... она вспомнила про старую шоколадку, которую кто-то подарил Машеньке на день рождения. Девочка берегла ее как зеницу ока.
«Машенька, - тихо сказала Валя, подойдя к старшей дочери. - Можно мы сегодня сделаем всем по глоточку горячего шоколада?»
Маша, не задумываясь, кивнула, ее глаза блеснули: «Конечно, мам! Это будет как праздник!»
Вечером они устроили пир. Гречневый суп ели при свечах, потому что одна из свечей была ароматической, пахнущая корицей, и это делало ужин волшебным. А потом Валентина растопила ту самую шоколадку в кастрюльке с молоком, разлила по семи кружкам, и даже крошечному Семену дала облизать ложечку.
Сидели, прижавшись друг к другу на стареньком диване и на одеялах, пили горячий, невероятно вкусный шоколад и слушали, как Валя читала вслух «Карлсона». Вовка, притихший, уткнулся носом в ее плечо. Машенька держала на руках Семена. Лидочка обняла ее за ногу.
Она смотрела на их сияющие в полумраке лица и понимала. Да, у них нет денег. Да, пальто на зиму нужно искать на распродаже, а новые ботинки Вовке - это почти подвиг. Но в эту минуту они были самой богатой семьей на свете. Богатство текло по их жилам сладким шоколадом, грело душу общим смехом и звенело в тишине довольным сопением младенца.
Она - Мама-Паучиня. И ее паутина, сотканная из заботы, поцелуев в разбитые коленки, терпения и вот таких вот вечеров, была прочнее любой стальной нити. Она держала. Она спасала. И в этой паутине, в этом тесноте и любви, заключался целый мир. Мир, который они построили вопреки всему.