ЧАСТЬ 3 — ТО, ЧТО ПОД КОЖЕЙ
Леон долго не спал после возвращения.
Ночами он лежал на койке, уставившись в потолок, где свет от дежурной лампы дрожал, как дыхание. Ему казалось, что он слышит шаги — не за дверью, а внутри себя. Сначала медленные, потом — всё ближе.
Иногда он просыпался от собственного рычания.
Иногда — от того, что стискивал кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови.
Майра видела, что с ним происходит.
Она не задавала вопросов. Просто приходила, садилась рядом и молчала.
Тишина между ними была странной — не пустой, а как натянутый провод, готовый лопнуть.
На третий день после возвращения Леона вызвали к психологу.
Доктор Линн, женщина с короткими седыми волосами и глазами, которые будто знали слишком много.
— Леон, — сказала она, не отрываясь от его досье, — вы пережили шок. Потерю отряда. Нападение. Это серьёзно.
— Я в порядке.
— Вы не спите, не едите, и у вас повышен уровень адреналина. Ваш организм ведёт себя так, будто бой всё ещё продолжается.
— Может, так и есть.
Она подняла взгляд.
— Что вы имеете в виду?
Он помолчал. В груди пульсировало.
— Я… не знаю, доктор. Иногда я чувствую запах крови. Даже когда её нет. Иногда хочу… — он запнулся. — Хочу ударить кого-то. Просто чтобы перестало зудеть под кожей.
Доктор кивнула.
— Это не редкость после боя.
— Нет, — перебил он. — Это другое. Как будто во мне кто-то дышит.
Вечером он пришёл в медчасть.
Майра сидела у окна, писала отчёт. На ней был серый свитер и белая лампа, отбрасывающая мягкий свет на волосы.
— Я думала, ты снова не придёшь, — сказала она, не оборачиваясь.
— Я не мог.
— Почему?
— Потому что боюсь, что причиню тебе боль.
Она встала и подошла ближе.
— Леон, я видела тебя после того рейда. Я видела, как ты держал оружие, как дрожали твои руки. Это не страх. Это что-то другое. Что происходит?
Он шагнул к ней, почти вплотную.
— Он был жив, Майра. Бернард. Я стрелял, но он не умер.
— Ты уверен?
— Да. Он… стал другим. Я видел его глаза. Это были не глаза человека. И теперь я вижу их — когда смотрю в зеркало.
Она приложила ладонь к его щеке.
— Ты просто устал.
— Нет. Я… меняюсь.
Его кожа под её рукой была горячей, как будто лихорадка.
Он закрыл глаза, и дыхание стало прерывистым.
— Леон, — прошептала она, — что бы это ни было… я с тобой.
Он открыл глаза, и в них сверкнуло что-то дикое — не угроза, а отчаянное желание верить, что он ещё человек.
Он поцеловал её резко, почти болезненно.
Но в этом поцелуе было всё: страх, любовь, ярость.
Следующей ночью он исчез.
На рассвете база загудела — тревога. Один из солдат нашёл следы за периметром: глубокие отпечатки, похожие на следы босых ног, но с когтями.
Майра знала. Она просто знала.
В полдень его нашли у реки, весь в крови, без сознания.
На нём не было формы, только порванная рубашка.
Кожа на спине будто горела изнутри.
Когда его привезли, Майра не отдала никому.
Она осталась рядом, меняя повязки, глядя, как его тело дрожит в горячке. Иногда он бормотал что-то во сне:
— Медведь… пришёл… я слышу его…
Однажды он резко вскочил, схватил её за руку — с такой силой, что она вскрикнула.
— Леон! Это я! — крикнула она.
Он смотрел на неё, не моргая.
Глаза — золотистые, как у зверя в темноте.
Потом — отпустил, опустил голову.
— Прости.
Доктор Линн настаивала на переводе Леона в военный госпиталь.
Майра отказалась.
— Если он уйдёт, мы его потеряем, — сказала она. — А здесь я хотя бы могу держать его за руку.
Она знала, что где-то в горах жив.
Бернард.
Тот, кто заразил Леона — не вирусом, не укусом, а чем-то древним, как сама зима.
И в ту ночь, когда ветер завыл над базой, Леон проснулся, сел на кровати и прошептал:
— Он зовёт меня.
Майра поняла: скоро придётся выбирать.
Между любовью и выстрелом.
ЧАСТЬ 4 — КОГДА ЗВЕРЬ ПЛАЧЕТ
Ветер завывал, как будто сам лес пытался что-то сказать.
Над базой нависла метель — густая, глухая, будто белая завеса между мирами.
Леон исчез ночью.
Он оставил только записку, короткую, неровную:
«Не ищи. Я не вернусь тем, кем был.
Прости, Майра.»
Она стояла в коридоре, держа листок, а руки дрожали.
За окном — снег и мгла.
И где-то там, в этой мгле, — человек, которого она любила, но уже не могла спасти.
Отряд отправили через два часа.
Майра вызвалась добровольцем.
Командование колебалось, но потом разрешило: «Ты знаешь его лучше всех. Если он жив — ты найдёшь.»
Они ехали по замерзшему шоссе.
Снег ослеплял, мотор ревел, рация трещала.
С каждым километром Майра всё сильнее чувствовала — не страх, а странное притяжение, будто что-то зовёт.
Не словами.
Пульсом.
Леон шёл через лес один.
Его дыхание было паром, его кожа горела.
Он не чувствовал холода.
Под кожей что-то шевелилось — не боль, а сила.
Сначала он пытался сдерживать её, потом — просто принял.
На старом перевале, где когда-то исчез Бернард, он остановился.
Снег лежал глубоким ковром, небо — свинцовое.
И тогда он услышал шаги.
Бернард вышел из-за скал, словно тень, ставшая плотью.
На нём не было формы, только следы когтей на груди и шрам на шее.
— Я знал, что ты придёшь, — сказал он. — Мы — одинаковые теперь.
— Нет, — выдохнул Леон. — Я не ты.
Бернард усмехнулся:
— А кто ты тогда? Солдат, влюблённый в женщину? Или зверь, который боится признать себя?
Леон шагнул вперёд.
— Я — человек.
— Докажи.
Схватка была короткой, но яростной.
Снег летел в стороны, удары — тяжёлые, глухие, будто били не тела, а судьбы.
Леон бил, как когда-то на ринге — чисто, с контролем, но с каждым ударом зверь внутри рвался наружу.
Бернард ловил его, смеялся, бросал в снег.
— Видишь, Леон? — ревел он. — Человек слаб! Только зверь живёт вечно!
Тогда Леон закричал.
Крик был не человеческий — глухой, надломленный.
Он бросился на Бернарда, сбил его с ног, прижал к снегу.
И в тот миг, когда его кулак поднялся для последнего удара — он остановился.
В глазах Бернарда мелькнуло что-то странное — не ярость, а боль.
— Кончи… — прошептал он. — И ты поймёшь.
Но Леон не смог.
Он просто отпрянул, упал на колени.
— Нет. Если я тебя убью, я стану тобой.
Бернард улыбнулся.
— Значит, ты человек.
Он закрыл глаза, и снег укрыл его лицо.
Майра нашла Леона на рассвете.
Он сидел у тела капитана, не шевелясь.
Рядом — кровь и следы когтей, уходящие в никуда.
— Леон… — позвала она.
Он обернулся.
В его глазах не было звериного блеска.
Только усталость.
И слёзы.
— Всё кончено, — сказал он. — Я остановил его. Но не знаю, остановил ли себя.
Она подошла, села рядом, обняла его.
Он уткнулся лбом в её плечо.
— Прости, — прошептал он.
— За что?
— За то, что полюбил тебя, когда должен был умереть.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Любовь — не слабость, Леон. Это то, что делает нас людьми. Даже если внутри нас зверь.
Через неделю его перевели в госпиталь.
Доктор Линн писала отчёт: «Психологическая травма, галлюцинации, но состояние стабильно.»
Майра навещала его каждый день.
Иногда он говорил. Иногда — просто молчал, глядя в окно, где падал снег.
Однажды ночью она проснулась от тишины.
Палата была пуста.
На кровати — его жетон и та самая деревянная фигурка лося.
На снегу за окном — следы босых ног.
Длинные, глубокие, уходящие в сторону леса.
Она стояла у окна долго.
Слёзы текли по лицу, но губы шептали:
— Иди. Но помни. Я всё ещё жду человека.
В лесу, среди снега и ветра, кто-то остановился, глядя на луну.
В его глазах отражался свет — не звериный, а человеческий.
Он закрыл глаза и прошептал:
— Майра…
И снег пошёл тише.
Как будто знал, что даже зверь может плакать.