— Людмила, у тебя что, муж совсем с ума сошёл?
Марина стояла на пороге, худая, с красными от бессонницы глазами. Волосы, обычно аккуратно собранные в хвост, сегодня растрепались. Она держалась за косяк, словно боялась, что ноги её не удержат.
— Ты чего это, Маринка? — Людмила Ивановна вытерла руки о фартук и отошла от порога. — Заходи, чего стоишь.
— Я зайду, но сначала ты мне объясни: зачем твой Пётр Васильевич каждую ночь лазит к нам в холодильник? Я для Димки котлеты сварила, для Лизы кашу — утром смотрю, пусто. Детское молоко — и то допил. Что это такое?
Людмила Ивановна поморщилась и отвела взгляд.
— Ну... Петя говорит, что у вас вкуснее. Мол, ты, Марина, лучше готовишь.
— Людмила Ивановна, вы серьёзно? Дети голодными останутся! Димка в школу идёт — позавтракать нечем. Я что, должна на всю деревню готовить?
Марина вернулась в пристройку — крошечную половину дома, которую Пётр Васильевич когда-то обещал достроить, но так и не собрался. Три комнаты: спальня, детская и кухонька с общим коридором. Холодильник стоял у них, потому что свёкор настоял: мол, мне и старого хватит, а вам с детьми новый нужнее. Только вот свой старый он так и не включил — зачем, если можно ходить к ним?
Первые месяцы Марина молчала. Думала: ну пройдёт, привыкнет. Пётр Васильевич вставал по ночам — она слышала его шаркающие шаги, скрип половиц, хлопанье дверцы холодильника. Поначалу он брал понемногу: кусок колбасы, остатки супа. Потом обнаглел. Мог съесть целую кастрюлю борща, открыть банку тушёнки, съесть весь творог, который Марина откладывала для запеканки Лизе.
Муж, Игорь, работал вахтовым методом: две недели дома — месяц в отъезде. Когда он приезжал, Марина жаловалась, но он только отмахивался:
— Да ладно тебе, отец уже старый, ему есть хочется. Потерпи.
— Игорь, дети недоедают!
— Не выдумывай. Я деньги привожу, покупай больше.
Но дело было не в деньгах. Дело было в том, что Марина вставала в пять утра, стряпала, варила, а Пётр Васильевич приходил и забирал всё, даже не спросив. Как будто она ему прислуга.
Людмила Ивановна в тот вечер долго сидела на кухне, курила у приоткрытого окна. Пётр храпел в спальне, раскинувшись на всю кровать. Она смотрела на его ботинки у двери — грязные, стоптанные, и думала: когда он успел стать таким?
Раньше Пётр был другим. Работящий, справедливый. В совхозе его уважали, дома — тоже. Людмила помнила, как он носил её на руках через порог, как построил дом, сам, без помощников, за два лета. Как возился с Игорьком маленьким, катал на плечах, учил удочку держать.
А теперь? Пенсия пришла — и словно подменили. Целыми днями на диване, по телевизору всякую дребедень смотрит, ворчит на всё подряд. И вот ещё — к Маринке в холодильник повадился. Людмила знала, конечно. Слышала, как ночью встаёт, шаркает тапками. Но молчала. Думала: ну что я ему скажу? Старый уже, пусть ест, если хочется.
Только вот Марина сегодня пришла — и Людмила впервые увидела, как девка измучена. Синяки под глазами, руки дрожат. Ей стыдно стало.
На следующий день Людмила попробовала поговорить.
— Петя, ты бы того… к Маринке в холодильник не ходил бы.
Он сидел за столом, хлебал чай с бубликом, даже не поднял глаз.
— Чего это?
— Ну она жаловалась. Говорит, детям не хватает.
— Да ладно, — Пётр Васильевич махнул рукой. — Чего ей жалко? Я ж не чужой.
— Всё равно неудобно как-то.
Он отложил кружку, посмотрел на жену тяжёлым взглядом.
— Людка, у неё там вкусно. Ты вот готовишь — жрать невозможно. Пересолишь, то недоваришь. А Маринка — мастерица. Котлеты сочные, борщ наваристый. Что мне, в своём доме голодным сидеть?
Людмила побледнела.
— То есть я, значит, плохо готовлю?
— Ну а как по-твоему? Сколько лет тебе говорю — соли меньше клади. Не слышишь.
— Пётр Васильевич, я тридцать семь лет на тебя стряпаю!
— И всё криво, — он снова взялся за бублик. — Вот и приходится к снохе ходить.
Людмила встала, сняла фартук, бросила на стол.
— Знаешь что, иди ты. Раз я плохо готовлю — сам себе готовь.
Он усмехнулся.
— Да пожалуйста. Разведёмся, если хочешь. Мне без тебя только лучше будет.
Людмила замерла. Слово «развод» прозвучало буднично, как «сходи в магазин». Она посмотрела на мужа — он спокойно жевал, даже не моргнул.
Три дня Людмила молчала. Готовила по привычке, но Пётр почти не притрагивался. Наедался у Марины, приходил, ложился на диван, засыпал. Людмила лежала рядом, смотрела в потолок, и в голове роились мысли: неужели правда всё зря? Неужели я ему столько лет просто мешала?
На четвёртый день она пошла к Марине. Села на кухоньке, налила себе воды из-под крана, долго молчала.
— Людмила Ивановна, вы чего? — Марина вытирала тарелки, оглядывалась тревожно.
— Маринка, — Людмила посмотрела ей в глаза. — Прости меня. Я дура старая.
— За что простить-то?
— За Петю. Я его защищала, думала — ну старый, чудит. А он… Он мне сказал, что я плохо готовлю. И разводом пригрозил.
Марина присела напротив, взяла свекровь за руку.
— Людмила Ивановна, не расстраивайтесь так. Мужики все странные, когда на пенсию выходят. Игорь говорил, что отец раньше не такой был.
— Не такой, — Людмила горько усмехнулась. — Он раньше человеком был. А теперь… Слушай, Марина. Давай мы его проучим.
— Как?
— Ты готовить не перестанешь, но подложишь ему… ну, чего-нибудь такого. Чтоб живот схватило. Не насмерть, конечно, но чтоб запомнил.
Марина нахмурилась.
— Людмила Ивановна, это ж опасно.
— Ничего не опасно. У меня есть знакомая — Танька-фельдшер. Она даст что-нибудь лёгкое. Рвотное, слабительное. Он один раз схватится — больше не полезет.
Марина помолчала, потом кивнула.
— Ладно. Только, правда, ничего серьёзного. Я не хочу, чтоб он в больницу попал.
Танька-фельдшер жила на краю деревни, в доме с покосившимся забором. Людмила пришла вечером, когда стемнело. Танька встретила в халате, с сигаретой в зубах.
— Людка, ты чего явилась? Заболела?
— Не я. Петька мой совсем обнаглел. Маринкину еду таскает, мне разводом грозит. Надо проучить.
Танька прищурилась.
— И чего ты хочешь?
— Дай чего-нибудь. Чтоб живот схватило, но не насмерть.
Танька затушила сигарету, прошла в дом. Вернулась с двумя пузырьками.
— Вот это — рвотное. Три капли на стакан. Вот это — слабительное, пять капель. Больше не лей, а то реально скорую вызывать придётся.
— Спасибо, Танюш.
— Только ты это… аккуратней. Если чего — я не при делах.
Марина готовила два дня. Сварила холодец — любимое блюдо свёкра. Пожарила котлеты, сделала картофельное пюре, поставила в холодильник компот из сухофруктов. В холодец капнула рвотное, в компот — слабительное. Руки дрожали.
— Людмила Ивановна, я боюсь, — призналась она свекрови по телефону.
— Не бойся. Я рядом. Если что — сразу приеду.
В ту ночь Пётр Васильевич проснулся в половине второго. Прошаркал в пристройку, открыл холодильник. Холодец блестел жиром, котлеты аппетитно пахли. Он взял тарелку, положил на неё два куска холодца, три котлеты, налил компота. Сел в темноте за чужой стол и начал уплетать.
Людмила услышала, как он вернулся. Она улеглась и притворилась спящей. Пётр забрался под одеяло, довольно забормотал что-то и захрапел.
Через полчаса его вырвало.
Людмила вскочила, включила свет. Пётр сидел на краю кровати, держась за живот, с серым лицом.
— Людка... Людка, мне плохо...
— Что случилось?
— Не знаю… Рвало… И живот крутит…
Он побежал в туалет. Людмила слышала, как он стонет, как хлопает дверь, как льётся вода. Вернулся — его снова вырвало. Потом снова в туалет. Так продолжалось до утра.
К шести часам Пётр Васильевич лежал пластом, бледный, весь в поту. Людмила принесла воды и молча поставила на тумбочку. Он пил жадно, маленькими глотками.
— Людка, наверное, чем-то отравился.
— Да? А чем?
— Не знаю... Может, холодец...
— Ты где холодец-то ел?
Он замолчал и отвернулся к стене.
— У Маринки взял, — еле слышно.
— А-а, — кивнула Людмила. — Значит, у Маринки. Понятно.
Она встала, вышла из комнаты. Пётр остался лежать, слушал, как жена гремит посудой на кухне, как шаркает тапками. Живот снова скрутило, он застонал, но в туалет идти сил не было.
Два дня Пётр пролежал пластом. Людмила принесла ему куриный бульон, сухарики. Он ел понемногу, смотрел в потолок. К Маринке не ходил.
На третий день, когда полегчало, Людмила села рядом.
— Петь, ты чего это к снохе в холодильник всё время лазил?
Он не ответил.
— Я спрашиваю: чего ты ходил?
— Да так, — пробормотал он. — Голодный был.
— А я тебя не кормила, что ли?
— Кормила… Но у неё вкуснее.
Людмила вздохнула.
— Слушай, Петя. Я тебе сейчас правду скажу. Тот холодец, которым ты отравился, — я с Маринкой специально сделали.
Он резко повернулся, уставился на жену.
— Чего?
— Специально. Ты её со свету сживал, детей морил голодом, мне разводом грозил. Вот мы и решили тебя проучить.
Пётр побледнел ещё сильнее.
— Ты... Ты меня травила?
— Не травила, а проучила. Танюшка-фельдшер дала лёгкое средство. Ничего страшного, просто чтобы запомнил.
Пётр Васильевич молчал. Людмила видела, как у него дрожат губы, как он сжимает кулаки. Потом он отвернулся и натянул одеяло на голову.
— Уйди, — глухо сказал он.
Неделю в доме стояла тишина. Пётр ходил по комнатам, как тень, ни с кем не разговаривал. Марину игнорировал, на Людмилу не смотрел. Она готовила, ставила перед ним тарелку — он ел молча, не поднимая глаз.
Людмила ждала. Она знала: Пётр не из тех, кто быстро оттаивает. Но она видела — он думает. Сидит на крыльце, смотрит на огород, курит. Руки трясутся, когда он закуривает. Она проходила мимо, не окликала. Знала — придёт сам.
Он пришёл через десять дней.
Вечером, когда Людмила мыла посуду, Пётр вошёл на кухню и встал у двери.
— Людка.
Она обернулась и вытерла руки.
— Чего?
— Я... я больше не буду. К Маринке не пойду.
Людмила кивнула.
— Хорошо.
— А про развод… Я просто так сказал. Со зла.
— Понятно.
Он постоял, потом сел за стол, опустил голову.
— Людка, прости меня. Я дурак старый.
Она подошла, села напротив.
— Ты правда дурак. Но я тебя всё равно люблю.
Он поднял глаза — и она увидела, что они влажные.
— Я тебя тоже, — тихо сказал он. — Просто… Просто я не знал, что делать с собой. Пенсия пришла, и будто всё кончилось. Работы нет, толку от меня никакого. Вот я и злился.
— Ты мог сказать.
— Мог. Но не умею я говорить.
Людмила взяла его за руку, сжала.
— Ладно уж. Главное — больше так не делай. Ни к Маринке не ходи, ни мне гадости не говори.
— Не буду.
На следующий день Пётр Васильевич пошёл к Марине. Постучал в дверь, снял кепку.
— Можно?
Марина впустила, молча кивнула на стул. Он сел, покрутил кепку в руках.
— Маринка, прости меня. Я свинья старая.
Она стояла у плиты, не поворачивалась.
— Я... я больше не буду, — продолжил Пётр. — Буду забирать у тебя еду. И вообще... ты уж прости, если что.
Марина обернулась. Глаза у неё были сухие, но усталые.
— Ладно, Пётр Васильевич. Только больше так не делайте. У меня дети маленькие, им есть надо.
— Понимаю. Не буду. Честное слово.
Она кивнула. Он встал, надел кепку и ушёл.
Вечером того же дня Людмила позвала Марину к себе. Налила чаю, достала из буфета конверт.
— Маринка, твоя очередь.
— Это что?
— Деньги. Два миллиона. Мы с Петей накопили. Давай вы себе дом построите в соседней деревне. Там участки дают, недорого.
Марина побледнела.
— Людмила Ивановна, да вы что? Это же ваши деньги!
— Наши. Но толку от них? Мы старые, нам много не надо. А вам с Игорьком — самое то. Построите дом, будете жить отдельно. Всем спокойнее будет.
— Но…
— Никаких «но». Бери. Ты хорошая девушка, я вижу. И детям спокойнее будет. Не надо им тут, в чужих углах, ютиться.
Марина взяла конверт и прижала его к груди. Её глаза заблестели.
— Спасибо вам, — прошептала она. — Большое спасибо.
Через три месяца Игорь с Мариной купили участок в соседней деревне, в пяти километрах от Петра и Людмилы. Они начали строить дом — небольшой, но свой. Пётр Васильевич несколько раз приезжал, помогал таскать доски, советовал, как заливать фундамент. Людмила пекла пироги, привозила их и кормила рабочих.
Когда дом был готов, Марина пригласила свёкра и свекровь на новоселье. Пётр и Людмила приехали с подарками — набором посуды и иконой на стену. Дети — Димка и Лиза — носились по новым комнатам и смеялись. Игорь жарил шашлык во дворе, Марина накрывала на стол.
— Ну что, Петя, — Людмила подошла к мужу и обняла его за плечи. — Видишь, как хорошо получилось?
Он кивнул, глядя на молодую семью.
— Хорошо, — согласился он. — Правильно сделали.
Вечером, когда они возвращались обратно, Людмила смотрела в окно автобуса. За стеклом мелькали деревья, солнце садилось за холмы. Пётр сидел рядом и держал её за руку.
— Людка, — тихо сказал он. — Ты меня прости. За всё.
Она повернулась, улыбнулась.
— Прощаю. Только больше не дури.
— Не буду.
Он поцеловал её в висок, и они поехали дальше в молчании, глядя на дорогу. А в новом доме в соседней деревне Марина укладывала детей, Игорь мыл посуду, и в окнах горел тёплый свет.
Людмила подумала: вот так и надо. Когда ошибаешься — признавай это. Когда обижаешь — проси прощения. И помогай тем, кто рядом, пока можешь. Потому что семья — это не стены одного дома. Это когда вы друг за друга отвечаете. И когда вовремя понимаешь: что-то идёт не так, надо менять. Пока не поздно.