«Мам, ну хватит цепляться за старое», — бросил Дима, ставя на стол бутылку коньяка «Арарат» из «Красное и белое». «Лена — это моя жизнь теперь. А ты всё ещё думаешь, что без тебя я пропаду».
Я сидела в своей комнате, в продавленном кресле у окна, и смотрела, как за окном ноябрьская Москва тонет в серой каше из мокрого снега и грязи. Наш дом — обычная панелька в Химках, девятый этаж, лифт вечно воняет кошачьим лотком. Здесь я прожила тридцать два года. Здесь Димка родился, здесь учился ходить, держась за мои ноги. А теперь здесь правила бал Лена.
Лена появилась незаметно. Сначала — «мам, это моя девушка». Потом — «мам, мы расписались, тихо, без ресторана, ты же не любишь шум». Потом — «мам, мы переезжаем к тебе, съёмная в Москве — двадцать пять тысяч за однушку, а у тебя три комнаты пустуют».
Я не возражала. Кому одной три комнаты? Пенсия тринадцать восемьсот, из них шесть тысяч на лекарства и коммуналку. Дима в IT, «удалёнка», говорит, «нормально зарабатываю». Лена — «бьюти-блогер», снимает «утро успешной девушки» на айфон. Всё у неё красиво: волосы — холодный блонд из салона на Профсоюзной, ресницы — как у куклы, ногти — каждый месяц новый дизайн. А я — Зоя Ивановна, бывшая бухгалтерша из ЖЭКа, в вечном байковом халате и тапках с помпонами.
Сначала всё было мило. Лена звала меня «мам Зоя», приносила из «Перекрёстка» йогурты без лактозы — «вам же молочное нельзя». Я даже растрогалась. Думала, повезло сыну.
Но потом началось по-настоящему.
Сначала мелочи. Мои кастрюли с чёрными ручками, которые пережили дефолт 98-го, исчезли. На их месте — ярко-красный набор из «Леруа Мерлен». «Мам Зоя, это же удобно, ничего не пригорает». Мои занавески с ромашками, которые я шила сама на старой «Чайке», сменились на серые жалюзи. «Стильнее, мам Зоя, современнее».
Потом запахи. Лена варила кофе не просто в турке, а с сиропом «солёная карамель» и пенкой из овсяного молока. Вся кухня пахла, как кофейня на Тверской. А я привыкла к растворимому «Якобсу» из банки и запаху жареной картошки с луком.
Однажды она прямо сказала:
— Мам Зоя, давайте я вам духи подарю? А то от вас... ну, как от старого бабушкиного сундука.
Я промолчала. Пошла в «Рив Гош» в «Меге» и купила себе «Климу» за тысячу двести. Пшикала в ванной, чтобы не слышали.
А потом случилось с Муркой.
Мурка жила со мной шестнадцать лет. Старая, глухая, но моя. Спала у меня в ногах, мурлыкала, когда я гладила её по спине. Лена её ненавидела.
— Мам Зоя, она воняет. И шерсть везде. Давайте в добрые руки отдадим?
— Ни в какие руки.
— Ну хотя бы в коридор. На кухню не пускайте.
Однажды прихожу из поликлиники — Мурки нет. Лена сидит, снимает сторис, губы уточкой.
— Где Мурка?
— Ой, мам Зоя, она выскочила в подъезд, пока я мусор выносила. Я не успела.
Я искала её три дня. По всем дворам, по подвалам. Нашла под «Газелью» у соседнего подъезда. Задавили. Лена даже не извинилась. «Ну, старая была, мам Зоя».
Я плакала ночью в подушку, чтобы Дима не слышал. Он пришёл, обнял:
— Мам, ну что ты. Купим новую. Породу какую-нибудь.
— Не надо мне породу.
Он вздохнул: «Мам, ты всё преувеличиваешь».
Я не преувеличивала. Я просто поняла: я здесь чужая.
И тогда я купила камеру.
Маленькую, с «Озона», три с половиной тысячи. «Для видеонаблюдения за питомцами». Приклеила над холодильником, за банкой с рисом. Дима посмеялся: «Мам, ты что, за нами следить будешь?»
Я не следила. Я защищалась.
Первое видео — Лена выкидывает мои альбомы.
Я хранила их в нижнем ящике комода. Свадьба наша с покойным Валерой. Димка в садике в костюме зайчика. Первый класс. Выпускной. Она нашла, пока я в «Пятёрочке» стояла в очереди.
— Зачем это старьё? — говорит подруге по громкой связи. — Пыль собирает. И места занимает. Всё в мусор.
Целый пакет в бак у подъезда.
Второе — она орёт на меня, когда Димы нет.
Я варю себе гречку с тушёнкой. Обычную, из «Магнита».
— Мам Зоя, вы опять эту химию? Я же сказала — только органик! У меня подписчики увидят — позор!
— Это мой ужин.
— Ваш ужин — кефир и яблоко. Давление.
Она выхватывает тарелку, высыпает в мусор.
— Вот так. И не смейте больше.
Третье — она звонит своей маме, пока я моюсь.
— Мам, эта старуха меня достала. Всё время под ногами. Дима её жалеет, как идиот. Надо её в пансионат сдать. Есть один в Реутове, недорогой, восемьдесят тысяч в месяц.
Я сидела в ванной на табуретке и плакала без звука.
Видео копились. Папка «Лекарства» на старом планшете «Леново», который Дима мне подарил три года назад.
Я не знала, что с ними делать. Просто сохраняла. На всякий случай.
А потом случилось с таблетками.
У меня гипертония второй степени. «Эналаприл» и «Индапамид». Рецепт выписали в поликлинике № 68. Пачка — тысяча сто.
Прихожу из аптеки — коробки нет. Лена:
— Ой, мам Зоя, я случайно выкинула. Подумала, просроченные.
— Они новые были! Только что купила!
— Ну извините. Купите ещё.
Денег до пенсии — триста рублей. Две недели я пила корвалол и чай с мятой. Давление прыгало до 190. Голова раскалывалась.
Дима пришёл, увидел меня зелёную.
— Мам, что с тобой?
— Лена лекарства выкинула.
Лена тут же:
— Димочка, она врёт! Я ничего не трогала! Это она сама, чтобы меня обвинить!
Дима посмотрел на меня тяжело.
— Мам, ну хватит. Лена же не нарочно.
Я пошла в комнату. Открыла планшет. Видео №14: Лена открывает мою тумбочку, достаёт коробку, читает: «Эналаприл... Фу, старушечье». Выкидывает в мусорное ведро.
Я сохранила. И поняла: всё, хватит.
Я не стала кричать. Просто набрала номер.
— Светлана Петровна? Здравствуйте. Это Зоя Ивановна, сватья ваша.
Лена, которая красила губы у зеркала, замерла.
— Светочка, я вас с Виктором Ивановичем очень жду сегодня. К семи. На ужин. Важное дело.
Лена бросилась к телефону. Я отошла.
— Обязательно приходите. Будет интересно.
Вечером пришли. Светлана Петровна в норковом полушубке, Виктор Иванович — молча, с тортом из «Алёнки».
Дима удивился:
— Мам, что за сборы?
— Сейчас всё поймёте, дети.
Я не накрывала стол. Посадила всех в зале. Включила телевизор, который Дима привёз из офиса, когда старый сгорел.
— Светлана Петровна, ваша дочь — настоящий талант. Хочу показать её работу.
Лена вскочила:
— Мам Зоя, вы что делаете?!
Я нажала «воспроизвести».
Сначала — альбомы в мусор. «Старьё».
Потом — гречка в помойку. «Химия».
Потом — лекарства. «Старушечье».
Потом — звонок маме. «В пансионат в Реутове».
Светлана Петровна медленно встала. Посмотрела на дочь.
— Леночка... Это ты?
Лена заплакала. Красиво, как в сериале.
— Мама, она меня довела! Она всё время...
Виктор Иванович тихо сказал:
— Лена. Встала. Пошли.
— Папа...
— Я сказал.
Дима сидел, как каменный. Смотрел на экран. На свою жену. На меня.
— Мам... Почему ты молчала?
— Не хотела, чтобы ты выбирал между нами, сынок.
Он не пошёл провожать Лену. Сидел, закрыв лицо руками.
Они уехали. Лена рыдала в лифте. Слышно было через этаж.
Через десять дней Лена вернулась. Тихая. В простом сером свитере, без макияжа. Глаза красные.
— Зоя Ивановна... Простите меня. Я была дурой. Я не понимала.
Я не ответила. Просто кивнула.
Она стала другой. Готовила борщ по моему рецепту — с фасолью и свиными рёбрышками. Покупала «Эналаприл» заранее, приносила чек. Мыла полы без напоминаний. Звала «мам Зоя» мягко, как раньше.
Но я видела её глаза. Когда она думала, что я не смотрю.
Там была ненависть. Густая, как смола.
Камера всё ещё висела над холодильником. Я не снимала.
Папка «Лекарства» осталась с четырнадцатью видео.
Больше не прибавлялось.
Дима изменился. Стал чаще дома. Вечерами садился со мной на кухне, пил чай с ромашкой. Достал старые альбомы из мусорного контейнера — некоторые фото удалось спасти. Спрашивал про папу, про то, как мы познакомились.
— Мам, прости меня. Я был слепым дураком.
Лена улыбается. Приносит мне плед. Говорит: «Мам Зоя, давление померили?»
Я меряю. Отвечаю: «Сто тридцать на восемьдесят».
Мы живём втроём. В тишине.
Иногда я открываю планшет. Смотрю четырнадцатое видео. Лена выкидывает мои таблетки.
И понимаю: покой — это когда знаешь, что в любой момент можешь нажать «воспроизвести».
Я не простила. Просто навела порядок в своём доме.
В этой старой химкинской квартире, где теперь пахнет борщом и моим «Клима», я наконец-то могу дышать спокойно.
