Это не та история, где боль громкая и очевидная. Это история, где она тихая, ядовитая и двойная. Где одно горе накладывается на другое, создавая пропасть, в которой тонут двое людей.
Они молча ехали в больницу. Сармат, весь напряженный от беспокойства, одной рукой вел машину, другой — сжимал ладонь Иванки. Она же была будто из стекла — хрупкая, прозрачная, отрешенная. Внутри нее бушевала своя буря. Сначала — страх за свою жизнь. Потом — странное, чудовищное облегчение. Внематочная беременность. Ребенка, зачатого от Эдуарда в тот роковой вечер в Стрейнджервиле, не будет. Проблема решится сама собой, жестоко, но эффективно. «Так лучше», — судорожно пыталась убедить себя она, глядя в окно на мелькающие огни.
Но когда врач произнес слово «операция» и сказал, что сохранить беременность невозможно, в ее душе что-то надломилось. Не облегчение, а острая, режущая боль пронзила ее. Это была не просто клетка, не просто проблема. Это была жизнь. Их жизнь. Пусть зачатая в грехе и обмане, но уже существовавшая. И теперь ее не станет.
Перед операцией она плакала. Сармат, видя ее слезы, прижимал ее к себе, шепча сдавленным от горя голосом: «Ничего, мы справимся. Мы еще попробуем. Главное — что ты жива». Каждое его слово было для нее ножом. Он принимал эту потерю как свою. Он горевал об их общем ребенке, не зная, что оплакивает символ ее предательства.
После выписки она пошла на кладбище одна. Стоя у семейного участка, где покоились ее бабушка, мать и отец, она чувствовала себя последней предательницей в этом роду.
Она положила одинокий белый цветок на пустое место — не в память о ребенке, которого они с Сарматом хотели, а в память о ребенке, которого никогда не должно было быть, но потерю которого она ощутила всей душой. Это было прощание с призраком, с тайной, с частью себя, которую она уже успела полюбить, прежде чем возненавидеть.
Вернувшись домой, она увидела Сармата. Он сидел в темноте, с пустым взглядом, и в его застывшей позе читалось такое глубокое, молчаливое горе, что у нее перехватило дыхание. Он страдал за двоих.
Он нес тяжесть, которая по праву должна была лежать только на ней.
Иванка понимала: ее боль — это не только боль утраты. Это боль от осознания, что ее ложь стала причиной страданий невинного человека. И самый страшный приговор она произнесла себе сама: она имела право горевать, но не имела права делиться этим горем с ним. Ее утрата навсегда останется ее одиноким, тихим крестом, в то время как он будет оплакивать тень, никогда не зная истины. И в этом невысказанном молчании родилась новая, еще более глубокая пропасть между ними.