Когда задумываешься о колониализме, в первую очередь на ум приходит Британская империя, которая завоевала почти полмира и вывозила золото кораблями в Лондон. Иногда вспоминают Испанию с её конкистадорами или Российскую Империю с освоением Центральной Азии, Сибири и Аляски. А вот Франция часто остаётся на заднем плане. Хотя, сегодня на языке Александра Дюма говорит более 320 миллионов человек по всему миру.
Как появилась и какую роль играла французская колониальная империя? Через какие этапы она прошла? Причём здесь магия вуду и почему во многих странах Африки французский язык считается вторым? Давайте разберёмся.
Колонии в Северной Америке. Новая Франция.
В начале XVI века европейские государства — после открытия Америки Христофором Колумбом, хотя сам он этого так и не осознал — в попытках найти новый морской путь в Индию всё глубже погружались в освоение Нового Света. За первыми мореплавателями следовали колонисты, и вся эта эпоха вошла в историю как время Великих географических открытий. Неожиданно для самих участников этот процесс растянулся почти на три столетия.
Пионеры колонизации и соседи по Пиренейскому полуострову — Португалия и Испания — стали символами олигополии. В 1494 году Папа Римский поделил между ними все известные католикам заморские земли от полюса до полюса по вертикальной линии.
Два королевства, поделившие мир, никого на этот «банкет» не позвали. Среди обделённых оказалась и Франция — одно из крупнейших и самых богатых государств Европы, соперничавшее разве что с Габсбургами. Этой несправедливостью особенно возмущался французский король Франциск I. Но у него были свои «конкистадоры», которых можно было отправлять куда угодно — и без разрешения Папы.
В середине XVI века бретонец Жак Картье первым нанёс на карту то, что мы сегодня называем Канадой. Он был уверен, что найдёт волшебную страну, полную сокровищ… и трудно представить, какое разочарование его ждало.
Так, с опозданием на праздник жизни, началась французская колониальная империя — первая из двух. Первые колонии Франции находились в Северной Америке и отличались от английских одним важным моментом: они занимали огромные территории — от Акадии до реки Миссисипи. В 14 раз больше, чем будущая Новая Англия с её Нью-Йорком и Бостоном.
Забавно: тогда большая часть континента была под скипетром французской монархии, а сейчас и Канада, и США — это, по сути, англоязычный мир. Но как так получилось? Что пошло не так с французскими колониями?
Процесс основания колонии был предельно простой: берёшь флаг, втыкаешь в землю, объявляешь эту землю землёй короля — и всё. Простота этой схемы подталкивала двигаться дальше. В Северной Америке это было легко: реки и озёра позволяли перемещаться на сотни километров. Большинство поселений — Квебек, Монреаль, Детройт — возникли вдоль водных путей. Со временем французы дошли до Мексиканского залива.
Отсюда и название болотистого юга — Луизиана. Штат назвали в честь короля Людовика XIV.
Но мало открыть территорию и воткнуть флаг — с ней нужно что-то делать. Испанцы и англичане переселялись в колонии целыми общинами, строили плантации и хозяйства. А у Новой Франции была совсем иная судьба.
Она была слишком далека от центра атлантической торговли — от Бостона и Нью-Йорка. У Франции не было потока религиозных беженцев, как у Англии. Да и вообще — не было потока мигрантов. Англичане плыли в Новый Свет то от религиозных преследований, то от политических конфликтов. А французы менять жизнь так радикально не собирались.
К тому же протестантам король-Солнце вообще запретил уезжать — чтобы держать их под контролем, а не где-то там за океаном.
Да и куда плыть? Английских пуритан климат Новой Англии устраивал: там росли бобы, кукуруза и табак. А в Канаде — лес, рыба и мех. Для добычи этого всего не нужно много людей — в отличие от земледелия. К тому же французы могли просто покупать мех у индейцев, которые продолжали жить на своих землях и не считали себя подданными французского короля.
Французы и индейцы сосуществовали десятилетиями без борьбы за жизненное пространство. В разговоре о геноциде американских индейцев Францию вспоминают в последнюю очередь — если вообще вспоминают.
Конфликты были, но локальные: племена воевали между собой и с европейцами за доступ к пушнине. Так образовывались коалиции: ирокезы чаще поддерживали англичан, а французы — гуронов. Эти войны назывались бобровыми — не потому что воевали бобры, а потому что именно бобёр был главным пушным зверем того времени.
Огромные территории, где жило всего несколько десятков охотников и парочка комендантов, управлялись по сути двумя способами.
Первый — прямой. Колония официально становилась собственностью короны. И туда отправляли губернатора — такого важного дядю в парике, который должен был следить, чтобы всё шло по правилам.
Второй — косвенный. Управление брали на себя специальные торговые компании. Это как если бы государство сказало: «Ладно, сами не справимся — пусть бизнес заработает». Подобные компании были не только у англичан и голландцев, но даже у России — для Сибири и Аляски.
Во Франции основателями таких компаний были не кто-нибудь, а политики — например, Ришельё или сам король. Позже французы перешли к прямому управлению, как в Провансе или Нормандии.
Ещё одна особенность — гендерный дисбаланс. Холодные земли с бобрами и крепостями не привлекали женщин. А межрасовые браки не были популярны. Тогда Людовик XIVпридумал «гениальный» план: если девушки не хотят ехать добровольно — их туда отправят насильно. Чтобы сохранять «генофонд» и повышать рождаемость.
Кандидатки должны были иметь документы и рекомендации от священника и чиновника. Приданое оплачивал сам король. Таких «королевских дочерей» было около тысячи — в основном в Квебеке и Монреале. Благодаря программе «Невеста от короля» французская культура там сохранилась до сих пор.
Но кардинально это ситуацию не изменило: в середине XVIII века в Новой Франции жило около 70 тысяч человек, а в британских колониях — уже больше миллиона. Хотя по размеру французская колониальная империя была второй в Америке после испанской.
В итоге внимание короля Франции переключилось с Северной Америки на другие регионы.
Колонии в карибском бассейне
Французы и англичане опоздали с колонизацией Карибского бассейна. Пока они раскачивались, испанцы и португальцы уже обосновались там и создали свои первые по-настоящему прибыльные колонии. А для тех, кто не успел к разделу земель, выход оказался простым — пиратство.
На французскую корону работали буканьеры — по сути те же пираты, только на официальной зарплате. Их базой стал испанский остров Эспаньола — мы знаем его как Гаити. В 1697 году, после войны, Испания признала за Францией западную половину острова — Сан-Доминг.
В отличие от холодной Канады, с климатом там всё было прекрасно. Французы быстро наладили производство самых доходных культур региона — кофе и сахара. Сейчас мы чаще вспоминаем плантации южных штатов США, но по значимости они сильно уступали Гаити. К моменту Французской революции этот крошечный остров производил половину всего кофе в мире.
Почему так? Просто соседи либо были меньше, либо, как Куба, распылялись на всё подряд. А на Гаити занимались только самым прибыльным.
Примерно половина всей рабочей силы Нового Света — то есть половина всех рабов — находилась именно в трёх местах: на французском Гаити, английской Ямайке и в португальской Бразилии. Именно эта концентрация впоследствии сыграет весьма злую шутку. По крайней мере — для некоторых.
На Гаити сложилась жёсткая система: белые креолы и чернокожие рабы. Со временем появилось много мулатов — потомков смешанных союзов. Среди них, кстати, был отец Александра Дюма. Мулаты увлекались идеями Просвещения и всё чаще задавались вопросом: «А зачем нам вообще быть частью колониальной империи?» Правда, рабство их не особенно смущало — ведь оно приносило огромные деньги.
А вот тех, кого оно действительно касалось — примерно полмиллиона африканцев — оно смущало очень сильно. И в итоге они подняли восстание, свергли всю систему и построили своё государство бывших рабов. Да, получилось далеко не идеально, но именно оттуда в массовую культуру пришли легенды о вуду.
Для рабов религия оставалась последней ниточкой связи с родиной. Когда африканские верования смешались с католицизмом, который колонизаторы без особого успеха пытались им навязать, получилась новая, причудливая вера. Жрецы и колдуны-экзорцисты, оживляющие мертвецов — именно из этой религии выросли все классические образы вуду, знакомые нам по фильмам и книгам.
После революции вуду даже стало официальной религией Республики бывших рабов.
Но не все карибские колонии взбунтовались. Гваделупа, Мартиника и Гвиана в Южной Америке остались под французским флагом и по сей день. По сравнению с Гаити — это просто деревушки: малонаселённые и не особо прибыльные. Население планеты с XVIII века выросло в восемь раз, а на Гваделупе и сейчас живёт меньше 400 тысяч человек.
Франции вообще не везло: самые большие территории она потеряла, потому что не смогла их заселить, а самые прибыльные — потому что не смогла удержать.
Дальше — Африка. Название современного государства Кот-д’Ивуар с французского переводится как «Берег Слоновой Кости» — само говорит за себя.
Французам хватало побережья: небольшие крепости и порты, торговля с местными вождями, и самое ценное — слоновая кость, тропическая древесина и, увы, рабы.
Вглубь континента французы не лезли — малярия до XIX века убивала без разбора.
Французская Африка в основном располагалась на западе, вдоль Атлантики, но французский триколор можно было встретить и на другой стороне — например, на острове Реюньон у Мадагаскара. В целом же Африка для французов была остановкой на пути в по-настоящему перспективные колонии — в Индию.
В Индии схема была похожей: торговые форпосты, компании, а потом — контроль короны. Но колонистов было мало, как в Канаде, и это не позволило Франции закрепиться надолго.
Вторая колониальная империя
К XIX веку Франция потеряла почти всё: и свою Индию и Америку. Луизиану англичане и испанцы поделили между собой. Наполеон на короткое время вернул французскую часть, но уже в 1803 году продал её США. Новая Франция пошла по рукам.
В это же время — череда неудач: несколько проигранных войн, революция в Париже, а через три года — восстание и революция на Гаити, самой прибыльной колонии. Наполеоновские войны обернулись экономическим кризисом, а к власти вернулись непопулярные Бурбоны. Начало XIX века для французской колониальной империи было, мягко говоря, неудачным.
Тем временем мир стремительно менялся. Промышленная революция перевернула экономику. Старые колониальные товары — сахар, кофе, специи — потеряли свою ключевую роль. К середине XIX века рабство отменили почти везде. Вместе с ним исчезла и старая модель колониальной прибыли. Теперь важны были сырьё, минералы, уголь и новые рынки сбыта.
Колониализм XIX века был не столько про экономику, сколько про престиж.
Национализм в Европе набирал силу. У кого больше колоний — тот и «великая держава». Французы это понимали очень хорошо.
После поражения от Германии и потери Эльзаса и Лотарингии сторонники колониальной экспансии требовали компенсировать унижение — за счёт новых земель. Так Франция начала строить вторую колониальную империю.
Всё началось в 1830 году с Алжира. Затем настала очередь Китая и Индокитая: Вьетнам, Лаос и Камбоджа. А настоящим праздником империализма стала Африка. Франция захватила почти весь запад континента, часть бассейна Конго, Мадагаскар и Джибути. Позже к этому добавились Тунис и Марокко — его Париж «прикарманил» в 1912 году.
После Первой мировой войны Франция получила ещё и немецкие колонии, например Камерун, а также Сирию и Ливан на Ближнем Востоке.
И как управлять всем этим богатством?
Все колонии условно делились на два типа: колонии и протектораты.
Протекторат — это как будто независимое государство. Но только на бумаге.
Рядом с правителем всегда сидел французский советник, который «помогал» принимать решения. Такой формат был удобен для стран с развитой структурой власти — например, Вьетнама.
Смысл был простой: не ломать местные порядки, а тихо встроиться.
А если местных законов не хватало — сверху прикручивали французские. Особенно судебную систему — в интересах европейцев и капитала. Всё это, конечно, подавалось как «миссия цивилизации».
А вот настоящие колонии, как в Африке южнее Сахары, управлялись напрямую. Французы объясняли это тем, что у местных «нет государственности». Что, по их логике, давало полное право вмешиваться. Хотя, без местных вождей всё равно было не обойтись и их пускали в низшие уровни власти.
Если представить колонизацию как вторжение инопланетян, то во французских протекторатах они были закулисными «рептилоидами», а в колониях — настоящими оккупантами.
А что делать, если к вам вторглись «инопланетяне»? Правильно — сопротивляться. Местные объединялись вокруг лидеров, уходили в горы или пустыни и начинали партизанскую войну.
К этому добавлялись расстояния, слабая инфраструктура, непонятные традиции, болезни — и получался рецепт затяжных восстаний. При одном только завоевании Алжира за 20 лет погибло до 200 тысяч французских солдат. Стоили ли эти жертвы колоний — вопрос открытый.
Одним из самых долгих конфликтов стало восстание армии Чёрного флага в северном Вьетнаме. Это были не пираты, а вооружённые отряды разбойников и наёмников. При поддержке местных правителей и Китая они долго сдерживали французов.
В Париже всё это называли «умиротворением», но на деле местное население считалось потенциальным врагом. Французы играли на этнических противоречиях и в итоге установили прямой контроль над Вьетнамом.
С 1895 года все французские территории в Западной Африке объединили в федерацию — Французская Западная Африка. Во главе — генерал-губернатор с почти неограниченной властью. Под его контролем оказалось более 4,5 миллионов квадратных километров. Ему подчинялись все губернаторы отдельных колоний.
Колонии были разделены примерно на современные африканские страны, только с путаницей в названиях: например, нынешняя Мали почему-то называлась Суданом.
К началу Второй мировой вся французская империя состояла из трёх крупных блоков: Западная Африка, Экваториальная Африка и Индокитай.
Кто жил во всех этих «прекрасных местах»?
Как показал опыт Новой Франции — просто покрасить карту на глобусе мало. Настоящие проблемы начинаются, когда нужно заселять эти земли. И тут французы провалились почти везде. Ну а кто захочет уезжать из тёплого и солнечного Прованса?
Во всём Индокитае накануне Первой мировой войны жило всего 24 тысячи французов — на фоне 17 миллионов местных жителей. Примерно то же самое было и в Африке. Зато в Северную Африку ехали не только французы — но и итальянцы, испанцы, а также евреи из разных уголков Европы. Один немецкий путешественник даже шутил, что Тунис — «итальянская колония, управляемая Францией в интересах местных еврейских купцов».
В Северной Африке сформировалась особая городская культура — почти европейская. У людей появилось чувство локальной идентичности. Например, европейцы в Алжире называли себя «алжирцами» и отличали себя от арабов. А во Франции этих белых жителей Алжира презрительно звали «черноногими».
Алжир был единственной колонией, разделённой на департаменты — как сама Франция. Местные европейцы имели право на представительство в парламенте в Париже. Но голосовать могли только граждане, а не подданные.
Белым жителем Алжира был, например, писатель Альбер Камю. Его предки приехали вместе с первыми солдатами ещё в 1830-х. Сам Камю сделал карьеру уже в Париже, но в своих книгах он описывал алжирских французов как отдельную касту — «изгнанников», особую ветвь французской нации.
Официальные жители колоний назывались подданными. Для Франции это было нетипично: по идее, все должны были быть гражданами. Но в реальности — нет.
Подданные жили по своим законам: в мусульманских регионах, например, сохранялось многожёнство. Французы не вмешивались, пока это их не касалось. Но если возникал конфликт — местные правила моментально переставали работать.
Эта колониальная модель называлась индижина. С её точки зрения преступлением могло быть даже то, что человек держит бездомных животных или путешествует без паспорта. Судебная и исполнительная власть не разделялись. Судья был и судьёй, и чиновником. Одна из его главных задач — рассматривать просьбы о переходе из статуса подданного в статус гражданина.
Это была чисто французская особенность. Чтобы стать гражданином, нужно было: выучить французский язык, три года прослужить в армии или на гражданской службе и собрать кучу бумаг. Даже сегодня это звучит сложно, а для африканца или жителя тихоокеанского племени XIX века — почти невозможно.
Кроме того, с получением гражданства человек автоматически попадал под французские законы. А вот «жить по-французски» ему никто не помогал. Так что многие трижды думали — а надо ли вообще менять статус?
И всё же, несмотря на систему подданства, французский язык к концу существования империи распространился повсюду. Из всех бывших французских колоний по-французски не говорят разве что в Индокитае. А сегодня более половины всех франкоговорящих людей планеты живут в Африке.
Почему так? Всё просто: сначала — религиозные школы, потом — государственные. Именно они сделали французский вторым языком миллионов людей.
Но тут есть нюанс: школы открывались в основном в городах. Поэтому по-французски в Африке чаще говорят городские жители. А вот за городской чертой французская «цивилизация» как будто растворялась. Как будто её там — никогда и не было.
Как всё это закончилось?
Берём юридическое неравенство между местными и колонизаторами, добавляем экстремальные темпы роста населения, пару ложек в виде новых торговых и промышленных мегаполисов вроде вьетнамского Сайгона. Для остроты вкуса — местную элиту, обученную по-европейски и впитавшую марксизм или коммунизм. Взбалтываем с опытом Второй мировой — и получаем коктейль под названием «политические требования к вкрай надоевшей метрополии».
Ещё в 1944 году африканские чиновники подняли вопрос о том, как обустроить послевоенную Францию. Специальную конференцию в столице Французского Конго собрал их лидер — Феликс Эбюэ, глава Французской Экваториальной Африки и первый в истории Франции темнокожий госслужащий высокого ранга. Эбюэ был потомком освобождённых рабов из Гвинеи. Для него и его сторонников идея о том, что жителям колоний необходимы как минимум избирательные права, была вне обсуждения.
Не прошло и двухсот лет с момента присоединения колоний. Сам президент Франции Шарль де Голль был в целом согласен и хотел превратить страну в федеративное государство. Ведь если требования автономии не удовлетворять, они легко перерастают в требования независимости.
После нескольких конференций в Париже и долгих переговоров возникла новая международная организация — Французский союз. На бумаге формально все колонии уничтожались, а вместо них теперь были заморские территории. Большая их часть даже имела формальное представительство в Генеральной Ассамблее ООН. Впрочем, исполнительной властью всё равно обладал господин генерал де Голль.
Эти меры не помогли европейцам удержаться в колониях. Уже в 1947 году вспыхнуло крупное восстание на Мадагаскаре. Французы подавили его ценой жизни 89 000 местных жителей — только для того, чтобы в том же году переключиться на войну во Вьетнаме. Там, как известно, местное население нашло спасение от колониализма в коммунизме. Началась холодная война.
Коммунистический блок в лице СССР и Китая поддерживал радикальные левые движения в колониях. По-настоящему продуктивным это оказалось только во Вьетнаме. В большинстве стран «красные» оставались на вторых ролях, уступая националистам, хотя и они получали помощь от соцблока.
После Вьетнама начался парад независимости. С пятидесятых по шестидесятые годы французские колонии уходили одна за другой. Кроваво уходил Алжир — под давлением националистов. В 1956 году независимость получили Тунис и Марокко. А с 1958 по начало 1960-х большинство колоний в Западной и Экваториальной Африке мирно стали независимыми государствами — в прежних границах. В 1977 году, когда независимым стало Джибути, французская колониальная империя де-факто перестала существовать.
Послевоенный опрос 1949 года показал: 81 % французов выступали за сохранение колоний. Через десять лет этот процент упал до 40. Почему? Очень просто — общество устало от бесконечных войн. Все силы уходили на восстановление Европы и Франции.
Беби-бум и рост рабочих мест перенесли внимание граждан на внутренние дела. На это повлиял и интеллектуальный климат: даже без левых революций стало очевидно — империализм, мягко говоря, «отжил своё».
Эти идеи транслировал, например, легендарный журналист Раймон Картье, утверждавший, что колонии отнимают у Франции больше ресурсов, чем приносят. Популярным лозунгом стало «Каррез превыше Замбези». На самом деле на месте Карреза могла быть любая французская провинция.
Французский союз со временем превратился во Французское сообщество — с ещё большей автономией его частей. На бумаге оно просуществовало до 1995 года.
Нельзя забывать и про Квебек. С рубежа шестидесятых и семидесятых годов активизировался вопрос его автономии и даже независимости от Канады. В 1976 году радикалы добились того, что французский стал единственным официальным языком крупнейшей провинции страны. В девяностые, после проигранного референдума, их голоса поутихли. Но речь в любом случае не шла о возвращении во Францию.
Итак, по итогам XX века вторая французская колониальная империя прекратила своё существование. Или нет?
Все эти разговоры про духовный и моральный рост французского общества и отказ от практик колониализма — звучат красиво. Но у Франции до сих пор есть заморские территории.
Если не считать Новой Каледонии и ещё нескольких островов в Тихом океане, почти все они уходят корнями в первую колониальную империю — например, Гвиана или Мартиника. События XX века как будто прошли мимо них.
Это единичные случаи, но они подтверждают, что история колонизации всё ещё не стала абстрактной темой далёкого прошлого. Мы видим наследие французской колониальной империи — и оно весьма многообразно и трудно поддаётся единой оценке.
Это и стремление к независимости Квебека. Это и тяжёлое наследие африканских границ, начерченных топорно и приведших к множеству кровавых конфликтов. Но это также и государственные институты, созданные французами и работающие до сих пор. Это французский язык, католицизм и — чёрт возьми — вуду-зомби.
Колониализм оставил колоссальный след, который осмысляется уже не первый десяток лет. И то, что многие сделали для себя вывод: на концептуальном уровне идея захватывать чужие земли ради грабежа под предлогом «цивилизации» — плохая идея, оборачивающаяся проблемами для всех сторон, — это уже немало.