Мне было около 24 лет. Я ещё не был неудачником, в которого превратился сейчас, — от которого шарахаются все девушки. Но первые тревожные звоночки уже звененели. Ровесницы начали смотреть сквозь меня с таким мастерством, что я начал проверять, не стал ли я случайно воздухом. Ни денег, ни машины, ни намёка на карьерные высоты, которые в моём случае были скорее карьерными кочками. В общем полный нуль.
Утро начиналось с отчаянной борьбы с будильником, продолжалось восьмичасовой работой на заводе, где я был винтиком настолько мелким, что даже система его не замечала, и заканчивалось в моей малогабаритной «хрущёвке», больше похожей на склад несбывшихся надежд и немытой посуды.
Вечера я коротал за просмотром фильмов и бесцельным блужданием по интернет-форумам, где такие же, как я, неудачники пытались доказать друг другу свою значимость в виртуальных баталиях. Мир за окном казался мне ярким, шумным карнавалом, на который я не получил приглашения. Девушки, казалось, излучали какую-то особую энергию, некую жизненную силу, к которой я не имел доступа. Их взгляды скользили по мне, не задерживаясь, как по предмету мебели, и с каждым таким взглядом во мне росла тихая, но уверенная паника. Паника от осознания, что я становлюсь невидимкой, что моя молодость утекает сквозь пальцы, не оставив ни воспоминаний, ни достижений, ни хотя бы одной по-настоящему яркой, пусть и глупой, истории.
И тогда в моей голове, этом скромном приюте для невыполнимых планов и несбыточных мечт, созрел гениальный, как мне тогда казалось, план. А почему бы не попробовать с женщиной постарше? Не только из-за отчаяния — самому было адски любопытно. Я ведь знал, что многие парни втайне мечтают о таком опыте, но решаются единицы, а имеют шансы ещё меньше. Не зря же существует термин "Милфа".
В моём воспалённом воображении рисовался образ умудрённой опытом, снисходительной и чувственной дамы, которая сможет разглядеть во мне то, что не видят ровесницы — некий скрытый потенциал, алмаз, требующий лишь умелой огранки. Она, я был уверен, не станет требовать шикарных ресторанов или дорогих подарков. Ей, вероятно, важнее внимание, интеллект, молодость. А это у меня было. По крайней мере, молодость.
Мы нашли друг друга в сети. Звали её Яна (имя изменено). Ей было 42, и у неё было трое детей. Тогда этот возраст и статус казались мне чем-то граничащим с вязанием носков, просмотром сериалов и разговорами о повышенном давлении. В моём представлении это была жизнь, уже отзвучавшая свою главную мелодию и перешедшая на тихое, размеренное бренчание.
Голос у неё был низкий, бархатный — таким голосом, наверное, объявляют о вылетах рейсов в рай. Он лился по проводам, согревая моё одинокое ухо и рисуя в воображении образ женщины, которая прошла сквозь огонь, воду и медные трубы и теперь с лёгкой усталой улыбкой взирает на суету мира сего.
— Ты вообще не против, что я старше? — спросила она, и в её голосе послышался лёгкий, почти невесомый металл, скрытая сталь.
— Если бы был против, не писал бы тебе, — ответил я, пытаясь вложить в голос уверенность, которой не было ни в душе, ни в кошельке, где обитала одна мелочь, звенящая тоской.
— Ну ладно, посмотрим, как ты заговоришь, когда увидишь меня вживую. Вдруг передумаешь? Сбежишь, заикаясь о срочных делах?
— Не передумаю, — буркнул я, уже мысленно представляя, как сбегаю, спотыкаюсь и падаю лицом в лужу прямо у её ног.
Когда я увидел её вживую, я обомлел. Подтянутая, в облегающих джинсах и кожаной куртке, — она с лёгкостью опровергала все мои предрассудки о «возрастных тётках». В её движениях была спортивная, кошачья лёгкость, а взгляд был живым, любопытным и слегка насмешливым. Она не выглядела на свои годы, она выглядела… интересно. Опасно интересно.
— Ну что, разочарован? — улыбнулась она, присажваясь напротив в кафе. В её глазах плескалась озорная искорка.
— Наоборот, — выдавил я, чувствуя, как краснею, как помидор.
— Вот и хорошо.
Она не стала тянуть и сразу сказала:
— Я замужем. Но это так, формальность.
Я поперхнулся своим лимонадом.
— Мы с ним уже года два как чужие, — сказала она, закуривая тонкую сигарету. — Живём в разных квартирах, разговариваем только через детей. Скоро развод.
Я кивнул, но в голове уже крутился навязчивый вопрос: «А если он всё ещё считает её своей?
— Ты не переживай, — будто прочитав мои мысли, она провела прохладным пальцем по моей руке. — Никаких сцен ревности не будет. Он давно махнул на всё рукой.
Я хотел верить. Но в глубине души маленький трусливый Дмитрий уже примерял каску и искал ближайший окоп.
Она приехала ко мне впервые поздно вечером. Без лишних слов она притянула меня к себе, и её губы, пахнущие дорогими духами и какой-то тёмной, манящей тайной, оказались на моих. Я, изображая из себя героя романтического фильма, попытался взять её на руки и отнести в комнату. Звучало это красиво и галантно, на деле же я так напрягся, пытаясь поднять не такой уж и лёгкий для моих хилых мускулов вес, что у меня хрустнула спина, и мы, чуть не рухнув вместе с ней на пол, заковыляли в сторону кровати, больше похожие на пару раненых животных, отступающих с поля боя, чем на страстных любовников.
Но она знала, что делала. Яна не притворялась, не строила из себя невинность. Если ей что-то не нравилось — поправляла мягко, но настойчиво. Если нравилось — давала понять сразу, и от этого по коже бежал огонь, сжигающий остатки моей неуверенности. В её присутствии я чувствовал себя одновременно мальчишкой, допущенным в святилище, и первооткрывателем, ступившим на неизведанную землю.
Мы встречались так пару месяцев. Она приезжала, когда могла — обычно поздно, когда дети засыпали, и её жизнь ненадолго становилась её собственной. Иногда звонил муж — она выходила в коридор, говорила с ним резко, отрывисто, как отрубает сухие, надоевшие ветки. Возвращалась с тёмным, почти грозовым выражением лица.
— Всё нормально? — робко спрашивал я, ощущая себя мальчиком на побегушках в чужой семейной драме.
— Да, просто бытовуха. Скоро всё закончится, — бросала она, и снова в её глазах появлялась та самая искорка, но теперь она напоминала скорее отблеск далёкого, но неуклонно приближающегося пожара.
А потом случился тот самый вечер, который навсегда вписал мой голый зад в анналы истории микрорайона, и, я подозреваю, в фольклор местных жителей, передаваемый из уст в уста.
Была глубокая ночь. Яна отправила всех троих детей к бабушке. И вот я, полный глупой уверенности и юношеского задора, приехал в её шикарную, по моим меркам, квартиру. Мы с Яной предавались не слишком страстным, но довольно шумным любовным утехам. Я, воодушевлённый её присутствием и атмосферой запретной любви, возможно, даже храпел чуть менее громко, чем обычно, стараясь издать более мужественные и властные звуки.
Вдруг раздался оглушительный стук в дверь. Не звонок — именно стук, такой, будто снаружи дверь пытались высадить тараном сотрудники спецназа, которым не заплатили премию.
— Яна? Ты там? Открывай! — пророкотал за дверью мужской бас, в котором угадывались нотки не столько водки, сколько праведного, накопленного за годы семейной жизни гнева, вырвавшегося на свободу.
Глаза Яны расширились.
— Ой, это Гриша, — прошептала она, и её голос дал трещину. — Он же должен был вернуться через неделю!
В моей голове пронеслась мысль: «Классика жанра!» Но времени на панику или анализ кинематографических клише не было. Нужно было действовать.
Стук повторился, ещё более яростный. Казалось, сама дверь вот-вот взмолится о пощаде.
— Я знаю, что ты там не одна! Открывай, или я дверь с петель сниму и из тебя и твоего ухажёра сальтисон сделаю!
Я не знал, что такое сальтисон, но подозревал, что ничего хорошего. Паника достигла критической массы и начала переходить в стадию термоядерного синтеза. Мой взгляд упал на балкон. Пятый этаж. Не вариант, если только я не решил кардинально сменить амплуа с неудачливого любовника на пятно на асфальте. Шкаф? Забит старым хламом, лыжами и праздничным сервизом. Под кроватью? Не пролезу, даже если смажусь вазелином и выдохну весь воздух из лёгких.
— Одевайся! Быстро! — шикнула Яна, уже натягиввая джинсы с такой скоростью, что, казалось, нарушала законы физики.
Но куда мне былло бежать? Выход был один — окно в кухне, ведущее на пожарную лестницу. Да, та самая пожарная лестница, которая шаталась от ветра и скрипела.
— Беги на лестницу! — скомандовала она, толкая меня в сторону кухни. — Спускайся вниз и жди, пока он уйдёт!
Я, не помня себя от ужаса, бросился на кухню, чувствуя себя героем немого кино, которого вот-вот настигнет неминуемая расплата. Одеться? Некогда! Я схватил первое, что попалось под руку — свою кроссовок. Один. Второй искать было уже некогда, он скрывался под кроватью, как предатель. И в чём был, а был я, напомню, в своём природном, так сказать, виде, вылез на подоконник и ухватился за холодные, обледеневшие перила лестницы. Воздух обжёг мою наготу, как удар хлыста.
— Ты хоть трусы надень! — донёсся отчаянный шёпот Яны из комнаты.
Но было поздно. Дверь с треском, звучащим как выстрел, поддалась, и в квартире раздался рёв её супруга, напоминающий звук падающего дерева в глухой тайге. Мне оставалось только одно — спускаться.
И пошло-поехало. Хлюпая одним кроссовком по холодным, липким от непонятной субстанции (то ли птичий помёт, то ли... нет, точно помёт) ступенькам, я начал свой позорный спуск в кромешную тьму, освещённую лишь одной луной, которая в тот вечер светила с каким-то особенно ехидным прищуром. Пожарная лестница скрипела, качалась и в целом выражала полное неодобрение моей наготе и сложившейся ситуации. С каждой парой этажей мой зад, освещённый луной, становился всё более заметным объектом для наблюдения, настоящим маяком позора в ночи.
На третьем этаже из окна высунулась знакомая бабушка с котом Барсиком на руках.
— Ой, мамочки! — вскрикнула она, крестясь. — Голый мужик по лестнице ползает! Барсик, не смотри, это опасно для твоей кошачьей психики!
Я пробормотал что-то невнятное про пожарную тревогу и учебную эвакуацию, но бабушка лишь покачала головой и захлопнула окно.
На втором этаже меня заметил соседский пудель, и начал лаять так пронзительно, будто его резали. Его истеричный лай разбудил пол-дома. В окнах зажигался свет, мелькали сонные, а потом и изумлённые лица.
Я достиг земли, вернее, грязного асфальта двора. Победа? Нет. Теперь я стоял во дворе многоэтажки, в одном кроссовке, прикрывая срамем руками. Со всех сторон доносились смех, возгласы удивления и одобрения. Кто-то крикнул: «Молодец, мужик!»
А с пятого этажа доносились душераздирающие крики, ругань и звуки битья посуды, явно дорогой. Моя честь, вроде бы, была спасена, но достоинство, похоже, навсегда осталось висеть на той самой лестнице между третьим и вторым этажом.
Я просидел в колючих кустах под окном около часа, пытаясь прикрыть свою наготу веткой шиповника и молясь, чтобы крики на пятом этаже поутихли. Но небеса, похоже, решили, что на сегодня я еще недостаточно унизился, и приготовили для меня финальный акт этого цирка.
Дверь подъезда с грохотом, способным пробудить мёртвых, распахнулась, и на улицу вывалилась фигура, способная одним видом остановить часовой механизм. Это был Гриша. И он не был тем самым «махнувшим рукой», пофигистичным мифическим мужем. Нет. Это был гибрид медведя-гризли и бронетранспортера, с шеей, скрывавшейся где-то в плечах, и взглядом, от которого моя ветка шиповника поникла от страха. Он был одет в тренировочные штаны и тельняшку.
«Ну конечно, — пронеслось в моей голове, — Почему в таких историях муж всегда оказывается здоровым амбалом, прошедшим Афган, качалку и школу рукопашного боя одновременно? Почему никогда не встречается хлюпик-ботаник в очках, с которым можно было бы поговорить за жизнь, обсудить Камю или сыграть в шахматы?»
Его взгляд, налитый свинцовой яростью, метнулся по двору и почти сразу нашел меня. Видимо, белое пятно голого тела в кустах — не лучшая маскировка в урбанистическом пейзаже.
— А-а-а-а, вот ты где, козлик! — Я тебя, сейчас на люстре вить буду! Из тебя котлеты сделаю и детям на завтрак скормлю!
Адреналин ударил мне в голову, как удар кувалды. Я рванул с места. Не думая о направлении, о стыде, о том, что с одной ноги на мне болтался одинокий кроссовок. Я бежал. Бежал так, как не бегал никогда.
Гриша мчался за мной. Земля, казалось, колебалась под его тяжелыми, уверенными шагами. Он не бежал, он преследовал, как танк, сносящий всё на своем пути, не обращая внимания на мелкие препятствия в виде детских качелей или спящих на лавочке бабушек.
Мои надежды обогнать термоядерного гризли с помощью юношеской резвости таяли с каждой секундой. Я бежал, подпрыгивая на одной ноге, ибо второй кроссовок решил, что с него хватит этого позора, и благополучно слетел где-то у песочницы. Гриша же бежал с невозмутимой скоростью бульдозера, пожирающего пространство.
«Беги, беги, морковка! — орал он, и его голос гремел, как выстрелы из гранатомёта. — Я тебе сейчас твою морковку в землю воткну, и к весне у нас тут новый огород вырастет!»
И вот, на повороте от детской площадки к мусорным контейнерам, моя голая нога вступила во что-то мягкое и тёплое. Я понял: это финальный знак судьбы. Знак, пахнущий не то пирожком, не то последним ужином какого-то пса. Поскользнувшись на этой божественной субстанции, я выполнил идеальный полутораметровый полёт и приземлился прямиком в куст сирени.
Что было дальше? О, это были тёплые, почти семейные объятия. Если представить, что наша семья — это мешок с картошкой, а Гриша — огромный картофелемятель. Он проявил ко мне столько физического внимания, и это было прекрасно.
С тех пор я и стал тем милым дюранчком, которого вы все знаете.
Больше я с Яной не встречался. Наше общение закончилось одним лаконичным SMS: «Извини. Мой муж – термоядерный гризли. Это была прекрасная, но смертельно опасная глава моей жизни. Прощай».
Иногда, проходя мимо того самого дома, я поднимаю глаза на пожарную лестницу. Мне кажется, где-то между третьим и вторым этажом навсегда завис призрак моего достоинства. А ещё я до сих пор храню один-единственный кроссовок как напоминание о том, что в любой, даже самой безнадёжной ситуации, всегда есть шанс стать легендой двора.
Мораль этой истории в том, что не нужно иметь дел с замужними дамами, даже если они находятся в процессе развода. Не хорошо это.
Вот такие дела. Всем спасибо.