Поэты боготворили или как минимум очень любили Велимира Хлебникова. Мандельштам говорил, что перед ним «блекнет вся мировая поэзия», Маяковский - что он «Колумб новых поэтических материков». Слово «гений» применяется к нему чаще, чем любое другое. Он поломал столько рамок, распахнул столько дверей, открыл столько горизонтов, что поэты, кажется, не могут его не обожать. Наверное, можно (очень грубо) сказать, что именно Хлебников догадался и всем объяснил, что стихи не обязательно понимать - достаточно их чувствовать. И еще часто кажется, что он, «будетлянин», и впрямь словно мог предвидеть будущее.
Еще его любят психиатры, чующие в нем подходящий случай для лечения. «Психическое состояние Хлебникова полностью соответствует критериям, предъявляемым к заболеваниям так называемого шизофренического спектра или круга... На творчестве Хлебникова, на содержании его стихов, на их форме лежит несомненная печать болезни. Стихи Хлебникова, вне зависимости от того, как к ним относиться, имеют много общего со стихами больных...» - пишет психиатр Валентин Домиль. (Этот «спектр или круг» - штука широкая, одно только «шизотипическое расстройство» предполагает целую россыпь подвидов: латентная шизофрения, псевдоневротическая, псевдопсихопатическая, пограничная, «бедная симптомами»... Хотя нет, подождите, псевдопсихопатическая и пограничная, кажется, одно и то же. Психиатрия, увы, еще довольно юная отрасль медицины, и порой возникает ощущение, что врачи не только затрудняются сказать, откуда берутся заболевания, но не могут их даже толком сосчитать и назвать). В общем, у доктора Домиля получилась большая статья, намекающая, что король-то голый. Душевнобольной, вот как-с, а не гений.
Поразительно, как по-разному относятся к Хлебникову и в XXI веке: одни готовы на него молиться и осыпать самыми нежными словами, вторые яростно рвутся объявить дутой величиной, графоманом, психом, психом, обычным психом, в потоках сознания которого иногда мелькало что-то эдакое.
* * *
Его жизнь не была богата приключениями. Он родился в тогдашней Астраханской губернии, нынешней Калмыкии, как сам эффектно формулировал - «в степи - высохшем дне исчезающего Каспийского моря». Подростком с родителями переехал в Казань. Увлекался математикой и орнитологией (открыл новый вид кукушек), несколько раз становился студентом университета, но ни на одном из факультетов не удержался. Его ранние стихи прочел Вячеслав Иванов, был крайне впечатлен, и вскоре Хлебников стал вращаться в кругу петербургских и московских поэтов. Потом появилась группа «будетляне», вскоре они стали называться футуристами (по смыслу это одно и то же); хлебниковские тексты появились в легендарных сборниках «Садок судей» и «Пощечина общественному вкусу». Уже тогда его многие возненавидели и назвали сумасшедшим: писали, что в сборниках этих - «поэзия свихнувшихся мозгов», «вымученный бред претенциозно бездарных людей», представляющих собой «шайку буйных помешанных».
В 1912 году такое и впрямь обескураживало:
«Бобэоби пелись губы,
Вээоми пелись взоры,
Пиээо пелись брови,
Лиэээй — пелся облик,
Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.
Так на холсте каких-то соответствий
Вне протяжения жило Лицо».
Или ставшее потом классикой:
«Крылышкуя золотописьмом
Тончайших жил,
Кузнечик в кузов пуза уложил
Прибрежных много трав и вер.
«Пинь, пинь, пинь!» — тарарахнул зинзивер.
О, лебедиво!
О, озари!»
На этом фоне стихотворение, давшее потом название знаменитому альбому «АукцЫона» и Алексея Хвостенко на стихи Хлебникова, выглядит предельно ясным и внятным:
«Чудовище — жилец вершин,
С ужасным задом,
Схватило несшую кувшин,
С прелестным взглядом.
Она качалась, точно плод,
В ветвях косматых рук.
Чудовище, урод,
Довольно, тешит свой досуг».
В 1916-м его забрали в армию, чего делать, разумеется, было нельзя; он там долго мучился, говорил, что прошел «ад перевоплощения поэта в лишенное разума животное», писал отчаянные письма: «Освободите. Заклинаю... Если Пушкину трудно было быть камер-юнкером, то еще труднее мне быть новобранцем в 30 лет...» Из армии он в итоге вырвался, но ни о каком покое и речи не шло: он был склонен путешествовать, если не сказать бродяжничать. Маяковский вспоминал: «Ездил Хлебников очень часто. Ни причин, ни сроков его поездок нельзя было понять. (...) Я встретил его на Театральной площади с чемоданчиком. «Куда вы?» — «На юг, весна!..» — и уехал. Уехал на крыше вагона; ездил два года, отступал и наступал с нашей армией в Персии, получал за тифом тиф. Приехал он обратно этой зимой, в вагоне эпилептиков, надорванный и ободранный, в одном больничном халате».
И еще Маяковский писал: «Меня поражала работа Хлебникова. Его пустая комната всегда была завалена тетрадями, листами и клочками, исписанными его мельчайшим почерком. Если случайность не подворачивала к этому времени издание какого-нибудь сборника и если кто-нибудь не вытягивал из вороха печатаемый листок — при поездках рукописями набивалась наволочка, на подушке спал путешествующий Хлебников, а потом терял подушку... У Хлебникова, редко имевшего даже собственные штаны (не говорю уже об ак[адемических] пайках), бессеребренничество принимало характер настоящего подвижничества, мученичества за поэтическую идею».
Умер он в 36 лет, ужасно. Его мучила лихорадка какой-то неясной этиологии, он был бездомным, его друг и почитатель Петр Митурич повез его в деревню к своей жене, - и там ему стало совсем плохо: разбил паралич, от пролежней началась гангрена. Рядом с ним не было ни нормальных врачей, ни лекарств. Митурич в панике писал: «Выпало мясо около тазобедренного сустава и обнажена кость. Вообще разлагается невероятно быстро... Головы не поднимает. Распухли шея, язык. Речь совершенно непонятная, едва пьет, дышит с трудом, в горле клокочет. «Уже ходит хорохоль», — сказал один старик-мужик».
«Хорохоль», конечно, абсолютно хлебниковское слово. Что еще поразительно - он умер на заре, в бане, куда ему местные жители несли цветы. Некоторые считают, что все это он предсказал за много лет до кончины в стихотворении «Памятник»:
«Уткнувши голову в лохань
Я думал: кто умрет прекрасней?
Не надо мне цветочных бань
И потолке зари чуть гаснущей».
* * *
Предсказания были любимым занятием Хлебникова. Несостоявшийся математик, он страстно любил числа и то, что некоторые назовут нумерологией.
«Я всматриваюсь в вас, о, числа,
И вы мне видитесь одетыми в звери, в их шкурах,
Рукой опирающимися на вырванные дубы.
Вы даруете единство между змееобразным движением
Хребта вселенной и пляской коромысла,
Вы позволяете понимать века, как быстрого хохота зубы».
Он искренне считал, что открыл законы времени. Писал: «Когда будущее становится благодаря этим выкладкам прозрачным, теряется чувство времени, кажется, что стоишь неподвижно на палубе предвидения будущего. Чувство времени исчезает, и оно походит на поле впереди и поле сзади, становится своего рода пространством».
Увы, его выкладки никому не помогут. Он считал, что главные числа - это «священное» 317, потом 48 и их сумма - 365. Якобы битвы на море происходят каждые 317 лет. «Петрарка написал 317 сонетов в честь возлюбленной. По Германскому закону 1914 года во флоте должно быть 317 судов... Женитьба Пушкина была через 317 дней после обручения». Совпадение? Конечно, нет!
Его биограф София Старкина пишет: «Все чаще в его формулах встречается число 243. Из интересных свойств этого числа Хлебников отмечает то, что 243 = 35. Это число оказывается «чертой обратности событий», например: 25 мая 1918 года чехословацкий корпус выступил против большевиков. Это было самым крупным вмешательством союзников во внутренние дела России. Через 35 дней было 23 января 1919 года — «приглашение участвовать в мирных переговорах на Принцевых островах, как отказ от воздействия грубой силой». Значит, число 35 разделяет противоположные события, «меняет знак события». Надо было сделать еще один шаг, и вот «закон» найден, Хлебников формулирует его: «Мой основной закон времени: во времени происходит отрицательный сдвиг через 3n дней и положительный через 2n дней; события, дух времени становится обратным через 3n дней и усиливает свои числа через 2n…»
Может, и правда - псевдопсихопатическая?
Но ведь в 1908 году он заявлял: «В 1915 году люди пойдут войной и будут свидетелями крушения государства».
Но ведь писал: «Я утверждаю, что (...) 1383 года отделяют паденья государств, гибель свобод. (...) Половцы завоевали русскую степь в 1093 году, через 1383 года после падения Самниума в 290 году. Но в 534 году было покорено царство Вандалов; не следует ли ждать в 1917 году падения государства?»
А в конце 1916-го замечал, что через полтора года «внешняя война перейдет в мертвую зыбь внутренней войны».
Даже обходясь без помощи чисел, он утверждал, что у электрона волновая природа, что Солнце пульсирует (наука дошла до этого позже). А в статье «Радио будущего» он предсказал, например, телевидение и интернет. Правда, ему казалось, что будет некий центр, «железный замок», с «паутиной путей и тучей молний», откуда начнут разноситься «стаи вестей из жизни духа». А на площадях деревень установят «огромные книги, ростом выше домов, медленно переворачивающих свои страницы».
Но в остальном... «На громадных теневых книгах деревень Радио отпечатало сегодня повесть любимого писателя, статью о дробных степенях пространства, описание полетов и новости соседних стран. Каждый читает, что ему любо...
Вот черным набором выступила на книгах громкая научная новость: Химик Х., знаменитый в узком кругу своих последователей, нашел способы приготовления мяса и хлеба из широко распространенных видов глины. Толпа волнуется и думает: что будет? Землетрясение, пожар, крушение в течение суток будут печатаны на книгах Радио...
Мусоргский будущего дает всенародный вечер своего творчества, опираясь на приборы Радио в пространном помещении от Владивостока до Балтики, под голубыми стенами неба... Каждую деревню и каждую лачугу посетят божественные свисты и вся сладкая нега звуков...
Радио разослало по своим приборам цветные тени, чтобы сделать всю страну и каждую деревню причастницей выставки художественных холстов далекой столицы...
Вот потемнели читальни; и вдруг донеслась далекая песня певца, железными горлами Радио бросило лучи этой песни своим железным певцам: пой, железо! И к слову, выношенному в тиши и одиночестве, к его бьющим ключам, причастилась вся страна...
Малейшая остановка работы Радио вызвала бы духовный обморок всей страны, временную утрату ею сознания».
* * *
Есть большие работы, авторы которых изучают наследие Хлебникова и пытаются найти в них прозрения, глубинный смысл;. Но проще сказать, что он был одним из тех, кто подозревает, что реальность устроена бесконечно сложнее, чем мы думаем, и мучительно пытался понять, а потом выразить - как именно. Нормальное занятие для поэта.
Да и поведение его, в сущности, было для поэта нормальным. Владимир Анфимов, психиатр, тщательно изучавший живого Хлебникова в 1919 году (он косил на этот раз от деникинской армии, в рядах которой наверняка бы погиб), нашел множество нехороших симптомов: «аффективное безразличие, отсутствие соответствия между аффектами и переживаниями (паратимия); альтернативность мышления — возможность сочетания двух противоположных понятий; ощущение несвободы мышления; отдельные бредовые идеи об изменении личности; (деперсонализация); противоречивость и вычурность поведения; угловатость движений; склонность к стереотипным позам; иногда импульсивность поступков — вроде неудержимого стремления к бесцельным блужданиям. Однако все это не выливалось в форму психоза с окончательным оскудением личности — у него дело не доходило до эмоциональной тупости, разорванности и однообразия мышления, до бессмысленного сопротивления ради сопротивления, до нелепых и агрессивных поступков. Все ограничивалось врожденным уклонением от среднего уровня, которое приводило к некоторому внутреннему хаосу, но не лишенному богатого содержания». В общем, он сравнил его со Стриндбергом и Ван Гогом, отметив «своеобразие этой даровитой личности».
Как относиться к его стихам? «Хлебникова надо брать в отрывках, наиболее разрешающих поэтическую задачу» - говорил Маяковский. Многие и вовсе берут его в отдельных строчках, отметая остальное. Допустим, Валентин Катаев восхищался строками «прямо в тень тополевых теней, в эти дни золотая мать-мачеха золотой черепашкой ползет», или «Мне мало надо! Краюшку хлеба, да каплю молока, да это небо, да эти облака», или «совсем великим»: «Свобода приходит нагая, бросая на сердце цветы, и мы, с нею в ногу шагая, беседуем с небом на ты».
Но у всех эти отрывки и строки будут своими.
«Мои глаза бредут, как осень, по лиц чужим полям...»
Или
«Эта осень такая заячья, и глазу границы не вывести осени робкой и зайца пугливости...»
Или
«Как осень изменяет сад,
Дает багрец, цвет синей меди,
И самоцветный водопад
Снегов предшествует победе,
И жаром самой яркой грезы
Стволы украшены березы,
И с летней зеленью проститься
Летит зимы глашатай — птица,
Где тонкой шалью золотой
Одет откос холмов крутой,
И только призрачны и наги
Равнины белые овраги,
Да голубая тишина
Просила слова вещуна…»
Это действительно надо чувствовать.
«Когда над полем зеленеет
Стеклянный вечер, след зари,
И небо, бледное вдали,
Вблизи задумчиво синеет,
Когда широкая зола
Угасшего кострища
Над входом в звездное кладбище
Огня ворота возвела, —
Тогда на белую свечу,
Мчась по текучему лучу,
Летит без воли мотылек.
Он грудью пламени коснется,
В волне огнистой окунется,
Гляди, гляди, и мертвый лег».
Комсомолка на MAXималках - читайте наши новости раньше других в канале @truekpru
Автор: Денис КОРСАКОВ