Осень 1968 года. Воронов
На балконе свален в кучу разный хлам, какие-то коньки, санки, велосипедные колёса, закатанные трёхлитровые банки с чем-то тёмным. С высоты двенадцатого этажа весь мир кажется немного ненастоящим.
По улице идут первые прохожие, где-то уже позвякивает трамвай. Всю ночь я, исподволь, любовался девушкой с которой пришёл Александровский.
Такой скандинавский тип, скуластая блондинка, типа тех, что Бергман снимает в своих притчах. И я ловлю себя на мысли, что если бы не знал Александровского и не был бы обременён моральными аспектами, то даже не задумываясь сбежал бы с Кирой, её зовут Кира. В Японии это означает сияющая.
Она сидит рядом с Александровским, который, в пятый раз берёт в руки гитару и несмотря на раннее время начинает петь одну из своих баллад в духе Роберта Бёрнса. Вадик Черепков на этот момент замолкает и жует остывшую картошку. Вадик редко молчит, молотит что попало на любые темы - от ядерной физики до морфологического разбора тестов песен Аиды Ведищевой. Сегодня он не замолкая трещал на тему того, что наши танки этим летом вошли в Чехословакию для подавления антикоммунистического мятежа.
Вадик работает в редакции международного многостраничного журнала, потому знает он на порядок больше обычных граждан. Он говорил, что наших солдат там много поубивали, а в Праге людей давили прямо танками… Александровский полушёпотом прочитал ненапечатанное стихотворение Евтушенко на эту тему: Танки идут по Праге, танки идут по правде, не по газете…
Мне были не интересны события в Праге или какой-то другой стране или планете, я зачарованный и опьяненный не столько водкой, сколько нордической красотой Киры молчал.
Дверь балкона открылась и вошла Кира. Она улыбнулась и попросила сигарету. Мы закурили и молча выпуская дым смотрели на сонный проспект.
- Так красиво, - прервала молчание Кира, - не находите, вот эту такую отцветающую красоту этим осенним утром, как будто весь мир замер, и мы одни в этом мире живые. Нет у вас таких мыслей?
Единственная мысль, которая у меня была, притянуть эту невероятную девушку к себе и поцеловать, впитывая её жизненную энергию, подобно упырю.
- Я хоть и писатель, но я далеко не романтик, поэтому утро как утро, да и трамваи уже пошли, так что Кира спешу вас успокоить, мы далеко не одни этим чудесным утром на Земле.
- Вы писатель, а что вы пишите?
- В основном фантастику, у меня вышла повесть в “Юности” “На дальних рубежах галактики”.
В глазах Киры вспыхнули огоньки заинтересованности.
- Конечно читала, у нас в общежитии все мои подружки влюблены в вашего Кириллова. Он такой умный и мужественный у вас получился.
- Говорите Кира, от лести у меня иммунитета нет.
Она засмеялась, и я понял, что я её зацепил. Я всегда умел распознать этот интерес в девушках, который вскоре мог перерасти в что-то серьёзное.
- А вы давно с Пашей знакомы? – Спросила Кира.
С Александровским мы были знакомы года три, я с ним познакомился, когда ещё работал в восточном отделе журнала “Иностранная литература”. И с той поры мы выпили немало водки и пробеседовали бессчётное количество бессонных ночей… А вот теперь я чувствовал что ещё чуть-чуть и я смогу предать товарища и если я не решусь это сделать, то возможно буду жалеть об этом до конца своих дней.
- Смотря что считать давно, года три, наверное. А вы как с ним познакомились?
- Пару недель назад, на трамвайной остановке. Шёл дождь, а я была в одном платье, он мне одолжил свою куртку.
- Романтично, можно кино снимать с названием “Осенний дождь!”
Она засмеялась. Кира была права, что-то было этим утром разлито в воздухе, ощущение чего-то большого, что ещё только будет впереди.
- Кира, я сейчас сделаю вам страшное предложение, от которого вы конечно в праве отказаться, но я абсолютно уверен, что вы потом будете жалеть об этом всю жизнь.
- Даже так, всю жизнь? Ну что же будем считать, что я заинтригована, делайте ваше предложение.
Я смотрел на неё и думал, что мы находимся сейчас не в осенней Москве, а в кинокартине Бергмана на туманном плёсе среди сосен и холодной Балтики.
Мы прошли мимо Александровского, тот не прекращая петь сделал вид, что так и должно быть, словно у него не было совершенно никаких планов на эту красавицу, которую он привел. Его самолюбие вряд ли ему теперь позволит общаться со мной. Вадик так же проводил нас взглядом, но ничего не сказал.
Утро над городом бронзовело и разливало свои лучи, которые так и путались в крышах домов. На улицу уже вывалил народ и утреннее движение приобретало знакомый сумбур. Звенели трамваи, шуршали автомобили, на автобусы выстроилась очередь. Мы с Кирой молча шли, взявшись за руку навстречу этому чудесному рассвету над самым прекрасным городом в мире, над лучшей страной и я кажется впервые чувствовал то самое, что называется любовью и я был уверен, что люблю Киру пусть и знал её только один вечер.
Мы заметно выбивались из ритма пульсирующей толпы, высыпавшей на тротуары. Иногда мы останавливались и целовались. Я смотрел в глаза этой девушки и видел в них вечность. Ту самую вечность, которой каждому предрешено коснуться один единственный раз за всю жизнь.
Когда мы дошли до Гоголевского бульвара Кира сказала, что мы пришли и я нехотя выпустил её руку. Нам предстояло проститься до вечера, впрочем, что такое несколько часов, когда у тебя впереди вечность, когда у тебя впереди целая жизнь…
Лето 1978. Воронов
Иногда становится невыносимым само существование определенного человека рядом с собой и это не говоря о том, что каждый день ты должен говорить с ним, делить постель, преломлять хлеба.
Я ненавидел её голос, её постоянные обвинительные интонации. Меня передёргивало, когда Кира вопросительно спрашивала меня, когда среди ночи я пьяный заваливался домой – Ну что на этот раз произошло? И мне приходилось изворачиваться, унижаться, что-то выдумывать. В последнее время я уже ничего не отвечал, а просто проходил в комнату и заваливался спать.
Я ненавидел её холодные глаза, пустые как у куклы, в которых навечно застыла ненависть ко мне, к человеку который, как она любила говорить, исковеркал ее жизнь. Я ненавидел её располневшее после родов тело, обвисшие груди, меня выворачивало от одной мысли, что мне нужно спать с этой чёртовой эскимоской из которой было не вышибить искры.
Всю свою ненависть я бережно топил в алкоголе, как говорится истину искал в чужой вине. В каждой встречной девушке, с которой знакомился, я искал оттиск той девушки, в которую я когда-то без памяти влюбился и не мог найти.
С тех пор как вышла в “Юности” моя первая повесть я так ничего не смог опубликовать, несмотря на то что меня пытались выставить в том свете, что мол цензура, брат, держись. Сам я знал, что начал писать откровенное говно и что чем больше я погружался в тот омут бесконечных пьянок и разврата, тем всё меньше во мне оставалось писателя. Вскоре меня выкинули из журнала и теперь я перебивался лишь редкими переводами, которые мне всё ещё по старой памяти подкидывали немногочисленные товарищи.
Огни ночного города вспыхнули совсем неожиданно. Заглотив остатки белого сухого вина, я, пошатываясь двинулся к дому. Дома я не ночевал уже двое суток. Александровский отмечал выход своего поэтического сборника и закатил пир на весь мир. Кире я сказал, что пошёл за сигаретами, впрочем, она уже привыкла к таким моим исчезновениям.
Так жить было просто нельзя. Бегая по кругу раз за разом я натыкался на расстрельную стену и слышал эти выстрелы у себя за спиной. Чтобы выжить нужно было что-то срочно менять. Пусть даже той ценой, которую я никогда не смогу оплатить ни перед собой, ни перед Кирой, ни перед сыном. Особенно перед Димой.
Вино натужно проваливалось в нутро наполняя желудок приятной теплотой. Вечер погас, выдохся, подох, скатился побитым псом за ободранные крыши типовых многоэтажек, таких же грустных как эта жизнь, эта моя единственная жизнь.
Дверь была не заперта. Кира всегда в последнее время оставляла её открытой, на случай если я ввалюсь ночью. Свет горел только на кухне, маленький светильник. Кира сидела за столом и читала. Секунду я подождал не заговорит ли она, но она не заговорила.
Сын уже спал, я не стал заходить к нему и будить. Решение принято и ничего уже не могло обратиться вспять. Зачем ещё сильнее поджигать, что и так уже хорошо полыхает. Наверное, этим все должно было закончится много лет назад, но то ли трусость, то ли какие-то остатки морали не давали положить этой жизни конец.
Я забросал в чемодан смену белья, болоньевую куртку, которую мне Александровский привез из Вьетнама, томик Хемингуэя и тот самый номер “Юности” в котором когда-то, уже в другой жизни, была напечатана моя повесть.
Бегство. Конечно это оно. Однако я спасаю свою жизнь, иначе в один прекрасный день я бы мог просто оказаться в петле. Так что иногда и бегство — это выход. Если дело касается жизни, как любая земная тварь я выбираю жизнь.
В коридоре я остановился и прислушался. Мне показалось, что Кира тихо плачет. Виновата ли она во всём, что с нами случилось – несомненно. Мы оба виноваты, но от этого никому из нас не легче. Просто это жизнь, а жить зачастую невероятно трудно, просто жить…
- Как устроюсь, напишу, вышлю денег… С судом, потом разберемся.
Кира ничего не ответила. Закрыв за собой дверь я вышел в ночь и растворился в её мраке. Большой город спал, сквозь шелест деревьев я слышал его мерное дыхание. Я стал его частью. Сливался с ночными проспектами и переулками. Бредя к вокзалу я чувствовал, как с меня свалилась та могильная плита, что давила к земле и не давала выбраться из выкопанной мной самим могилы. Теперь я был свободен от всех своих мороков, которые мне мерещились последние годы.
На вокзале я зашёл в буфет. За прилавком стояла молоденькая девчонка с милой черной челкой, наползающей ей на глаза. Тихо играла пластинка Ободзинского.
- Что вам? – улыбнулась она.
- Немного любви и удачи, пожалуйста, - серьезно сказал я и положи на прилавок трёшник. – И бутылку вина…
Хихикнув буфетчица выставила на стол бутылку красного сухого.
- А как же с любовью быть? – спросил я заглядывая в её тёмные глаза.
Она засмеялась и я видел за пухлыми губками, которые были намалеваны вульгарно красной помадой ровные белые зубки. Она была чем-то похожа на тех жгучих темноволосых красоток, которые играли в итальянских фильмах.
- Меня Олеся зовут, через два часа я сдаю смену и если подождёшь меня красавчик, то и с любовью будет всё в порядке, - и она подмигнула мне, так что про любовь я уже и не сомневался. И думал о том, что очень хорошо, что я не купил билеты…