Всегда смеялась тётка Рая, вспоминая тот случай. Не от страха , от удивления.
Рассказывала она про свою бабушку, из старых, крепких, в Элисту перебравшихся.
Сначала туда её родная сестра подалась , Пелагея. Быстро жизнь её оборвалась. Бабушка приезжала хоронить, а потом годы, суета… Забылось.
Уж когда сама с семьёй в город переехала, могилу искать стала. Помнила только , недалеко от ограды. А там холмов с покосившимися, стёртыми крестами глазом не окинешь.
— Ряд какой, какой холм не упомнить, — горевала она.
А Пелагея всё чаще ей сниться стала. Тихая, печальная. Словно напоминание: я здесь. Одна. Меня и помянуть-то некому.
Тётке Рае тогда двенадцать лет было. Лето. Полная луна. Ночь светлая такая, что тени — чёрные-чёрные.
Бабушка будит её:
— Одевайся. Пойдём сестру мою искать.
— Бабушка, ночью? На погост?
— Ночью и надо.
Шли они тропинкой пыльной. Луна так светила, что каждый камушек, каждый сучок на ветке был виден. Кладбище в этом сиянии купалось будто не из земли, а из серебра отлитое.
Стали у ограды. Бабушка девочку за руку взяла крепко.
— Я сейчас заговор читать буду, — шепчет. — А ты смотри. Как увидишь её , мою Пелагею , запоминай. Ряд и место. Крест потом поправлю, поминать буду. А то сил моих нет, всё она мне снится.
Замолчала. И пошёл её шёпот старинный, не наш, тягучий, словно мёд.
Тётка Рая, затаив дыхание, на могилы смотрела.
И вдруг… стали они вспыхивать. Не огнём , нет. Тёплым, лунным светом изнутри. Словно кто-то фонарики под землёй зажёг.
И на одной — той, что чуть в стороне была, свет не просто вспыхнул. Он вытянулся, заструился и встал в рост. Принял форму женскую, ясную. И рука у того силуэта поднялась и махнула им тихо-тихо, будто говоря: «Вот она я».
— Видишь? — голос бабушки вывел девочку из оцепенения.
— Вижу, — прошептала она.
Обратно шли молча, вдоль тёмной ограды.
И тут тётка Рая увидела других , фигуры не на могилах, а между ними. Стоят, неподвижные, будто корни старых деревьев. И свет от них шёл другой , холодный, глубокий.
— Бабушка, — робко дёрнула она её за рукав. — А это кто? Покойники?
Старуха взглянула туда, губы поджала.
— Нет. Это не мёртвые. Это колдуны да ведьмы. Ночь сегодня такая — сильная. Силы из земли кладбищенской себе… черпают.
Наутро бабушка крест на могиле сестры нашла с помощью тётки Раи, поправила, имя почти стёршееся обновила. И ходила туда каждый месяц, пока ноги носили.
И Пелагея больше к ней во снах не приходила. Свой покой обрела.
А тётка Рая мне эту историю рассказывала, и в глазах у неё тот лунный свет, казалось, до сих пор отражался.
— Я потом, — говорила она, задумчиво глядя в окно, — много чего в жизни видела. А вот тех «колдунов» между могил , больше никогда. Видно, нужна для такого особая ночь.
Помолчала. Обвела взглядом комнату, будто ища что-то в знакомых очертаниях, и вздохнула. Вздох был тихий, немного усталый.
— Затерялась та могила сестры моей бабушки, — сказала она уже совсем тихо, больше для себя, чем для меня. — Совсем затерялась. Теперь я и ты за могилой самой бабушки ухаживаем. Потом, глядишь, ты одна будешь ходить… А потом и ты уйдёшь.
Она посмотрела на меня. И в её глазах была не печаль ,а какая-то светлая, горькая ясность.
— И некому будет нам во снах сниться. Некому будет прийти искать нас в такую же лунную ночь…
Она замолчала. И в тишине комнаты её последние слова повисли немым вопросом. Вопросом, на который у меня не было ответа.
— Я сейчас так думаю, — добавила тётка Рая, возвращаясь к тому давнему случаю, в наше время бы сказали: черпают не силу, а «энергию». Слово-то какое мудрёное… А суть одна. Только бабушка моя не «энергию» черпала память. Память, что крепче любой силы.
Пока мы помним — они с нами.
А забудем…
И тогда, наверное, сами станем безликими тенями, что бродят в чужих снах в надежде, что хоть кто-то выйдет на лунный свет , нас найти и помянуть.