Сегодня снова приезжают. Кирилл и Маша. Мои двойняшки. Им уже двадцать пять, но я всё ещё помню их маленькими — такими, какими они были, когда их родители оставляли их со мной на всё лето. Мы поливали грядки в огороде и водили уток на пруд, а они визжали от восторга, когда утята прятались в камышах. Те дни казались такими беззаботными.
Я встала в четыре утра. Нет, не потому что режим такой — просто не смогла спать. Начала с того, что достала контейнеры: сегодня день — день, когда я упакую для них в дорогу. Двадцать пельменей — по десять каждому, десять мантов, голубцы в вакуумном пакете, чтобы не разморозились. А банку компота? Или две? Нет, точно две. Яблочный с мякотью, конечно.
Маша недавно писала: "Бабуль, не надо столько готовить. Всё портится. Это все я могу и в магазине купить".
Я перечитала это сообщение раз двадцать. Не обиделась — ну что мне обижаться? — но как-то странно стало на сердце. Можно в магазине? Конечно, можно. Там красиво упакованные пельмени, с красивыми картинками. Вероятно, даже вкусные. Но...
Пока я разминаю спину, склоняясь к столу, я вспоминаю, как я учила Машу лепить манты. Ей было восемь. Кирилл тогда ломал всё подряд, а Маша сидела рядом со мной, серьёзная, как взрослая, и пыталась скопировать мои движения. Её пальцы были маленькие, неуклюжие, но как же она старалась! "Бабушка, а это красиво?" — спрашивала она после каждого манта. "Красиво, радость моя, очень красиво," — говорила я. Это была правда.
Теперь Маша взрослая. Её уже не интересуют мои манты. Я понимаю это. Они делают карьеру, встречаются, живут современной жизнью. Я включу новости, и там говорят о стартапах, о криптовалютах, о чём-то там в интернете... Я ничего в этом не понимаю. Иногда я слышу, как Кирилл рассказывает о своей работе, и я киваю, улыбаюсь, но внутри я чувствую, что я потеряла нить разговора уже в первой фразе.
Я сама звоню им раз в неделю. Всегда перед звонком я сомневаюсь: а удобно ли им будет сейчас разговаривать? Я вспоминаю, может они мне что-то говорили про свои планы на это время? Может, они с друзьями? Вот поэтому я всегда стараюсь быть быстрой. Позвоню, по-быстрому узнаю "как дела", услышу "нормально, бабуль", и отпущу их.
Истории... Кирилл не так давно сорвался: "Бабуль, ты что, больше ничего не можешь обсудить? Ты всегда одни и те же истории рассказываешь!". Это были истории про его отца, моего сына. Про то, как мы ездили с ним в Петербург. Про то, как я его отправляла учиться в другой город, и как я скучала. Я рассказываю эти истории много раз. Может быть, уже в десятый. Но они же живые! Они же наши! Это же его отец, мой сын...
Но я вижу, как его лицо становится скучным, напряжённым. И я замолкаю. Я всегда замолкаю.
Что я умею делать? Готовить. У меня болят ноги. Раньше я была такой же энергичной, как они, бегала целый день по городу, по делам, по магазинам. Но теперь, когда я встаю с кровати, я чувствую боль в суставах. Что мне остаётся? Только сидеть на кухне и готовить. Мои руки помнят эти движения лучше, чем моё имя. Когда я режу лук, когда я раскатываю тесто, когда я помешиваю варенье — я чувствую себя живой. Я чувствую, что я нужна. Что я что-то значу.
Когда Маша позвонила и сказала, что компот мой портится, потому что она не успевает выпить, и я «слишком много банок ей даю», я поняла, что она видит в них только еду. Она не видит...
Она не видит, что каждый раз, когда я варю яблочный компот с мякотью, я варю его для неё. Я помню, как в детстве, совсем маленькая, она с обожанием ела мою пастилу. Это было её любимым. Теперь я уже не помню точно рецепт той старой пастилы — память не та, что была, — но я стараюсь, стараюсь, чтобы и эта пастила, и это варенье напомнили ей о тех днях.
Варенье — это моя речь. Варенье — это то, как я говорю "я тебя вижу", "я тебя помню", "ты мне нужна". Варенье — это мой способ быть ближе к ней, когда я не знаю, о чём с ней говорить.
Я укладываю последний контейнер в сумку и смотрю на часы. Ещё полчаса. Приберусь.
Когда они приехали, я увидела, что Кирилл похудел. Это его напряжение, я знаю. Когда ему плохо, он худеет. Маша смотрит на сумку с едой и вздыхает. Не грубо, но я слышу этот вздох. "Спасибо, бабушка," - говорит она. Но это механическое спасибо.
Я сидела с ними два часа, и большую часть времени я молчала. Просто смотрела, как они сидят на диване, проверяют свои телефоны, иногда обмениваются фразами. Они здесь, но как будто их нет рядом со мной.
Когда они уходили, я сказала: "Может, в следующий раз вы мне расскажете что-нибудь о ваших делах? Просто... я хочу знать, что на самом деле происходит в вашей жизни. Не просто "нормально". Я хочу быть не только той, кто готовит".
Маша обняла меня. По-настоящему обняла, не формально. И сказала: "Бабуль, прости. Мне просто кажется, что я тебе не интересна".
Я поняла в этот момент, что мы говорим на разных языках. Она думает, что я её игнорирую, потому что мне она не интересна. А я молчу, потому что боюсь её отвлекать. Я готовлю для неё, потому что это единственный способ показать любовь, которую я знаю. А она видит в этой еде только еду.
Может, нужно по-другому?
Может, нужно спросить: "Кирилл, расскажи мне про эту криптовалюту. Я ничего не понимаю, но я хочу понимать, потому что это важно для тебя." Может, он расскажет, и я не пойму и половину слов, но он будет говорить со мной, а не "нормально".
Может быть, я положу эту еду в холодильник и спрошу: "А давайте вместе сегодня что-нибудь посмотрим?". Может, мы посмотрим что-то из их жизни, а я не повторю мою историю про их отца.
Может, я научусь говорить на их языке, а они научатся видеть, что моё варенье — это не просто еда. Это письмо. Это "я вас люблю", написанное в банке, варенном в сентябре.
Но не только в варенье. Может быть, это письмо должно быть и в словах. "Я люблю вас, и я хочу знать вас такими, какие вы сейчас, а не только помнить, какими вы были".
Завтра я позвоню Маше и попрошу научить меня. Научить меня пользоваться этим... как его? Инстаграммом? Может, через это я пойму её мир немного лучше.
И я не буду готовить столько. Не потому, что я перестану любить их, а потому, что я научусь говорить.
И может, когда они поймут, что я пытаюсь, когда они будут знать, что за этим вареньем стоит моё желание быть ближе к ним, а не моё желание их кормить, — они поймут, что есть более ценное варенье. Варенье из наших разговоров, из нашего времени, из моего желания научиться.
Вот этого варенья они не смогут купить в магазине.