Ветер в горах был единственным голосом, что сопровождал меня все эти годы. Он пел свою нескончаемую песню в кронах сосен, вздыхал в щелях бревенчатого сруба, укачивал по ночам. Я привык к его звуку, как к собственному дыханию. Тишина здесь была не пустой, а плотной, наполненной жизнью кедровых шишек, стрекотом кузнечиков в траве и далеким плеском ручья. Я думал, что знаю каждый шорох на милю вокруг. Я был в этом уверен.
Тот день ничем не отличался от других. Солнце клонилось к закату, отливая небо в сиреневые и медные тона. Я сидел на крыльце, пил теплый травяной чай и смотрел, как длинные тени от скал ползут по склону, поглощая долину. И вот тогда, в самой гуще этих теней, я увидел движение.
Сердце не екнуло, не заколотилось. Оно просто замерло. Напрочь.
На старой тропе, что вела к высохшему водопаду, стояли Они.
Их было трое. Высокие, почти прозрачные фигуры, словно сотканные из вечернего сумрака и струящегося воздуха над раскаленными камнями. Они не шли. Они плыли, едва касаясь земли, плавно и беззвучно обтекая валуны и корни. Их форма постоянно чуть менялась, дробилась светом, сливалась с окружающим пейзажем, но неизменной оставалась их суть — абсолютная, неестественная чуждость.
Я не поверил глазам. Мозг отчаянно пытался найти объяснение: миражи от жары, игра света, галлюцинация одинокого человека. Но я был трезв. И я знал эту тропу как свои пять пальцев. Там не могло быть ничего подобного.
Они остановились на краю поляны перед моим домом. Не поворачивая голов — а были ли у них головы? — они словно бы изучали жилище. Я чувствовал на себе тяжесть их взгляда, безглазого, но невероятно пристального. Он был физическим — давящим, как вода на большой глубине. Воздух вокруг них гудел тихой, низкой нотой, которую скорее можно было ощутить костями, нежели услышать ушами. От этого гула заныли виски.
Я не мог пошевелиться. Не от страха, хотя он был, холодный и липкий. Просто мое тело перестало меня слушаться, завороженное этим зрелищем. Я наблюдал, как один из них медленно, с невозмутимой грацией, поднял нечто, напоминающее руку, и провел ею по стволу старой сосны. Кора там не обуглилась и не рассыпалась. Она просто… исчезла. На ее месте осталась идеально гладкая, отполированная до зеркального блеска впадина, в которой алело закатное небо.
Они общались. Без слов, без жестов. Между ними пробегали всплески того самого гула, тихие щелчки, похожие на падение камешков в глубокий колодец. Это был разговор. Чужой, непостижимый, лишенный всякой человеческой теплоты.
И тут центральная фигура медленно развернулась ко мне. Я не увидел лица. Я увидел бездну. Мерцающую россыпь звезд в глубине темного проема, холодный свет далеких туманностей. Этот «взгляд» уперся в меня, и в моей голове что-то щелкнуло.
Передо мной пронеслись образы, не мои, чужие. Огромные серебряные города под зеленым небом. Полеты в безвоздушной пустоте. Холодная, безэмоциональная печаль о мире, оставленном так давно, что от него остались лишь легенды. И… любопытство. Словно ученый, нашедший редкий, хрупкий экземпляр бабочки, они смотрели на меня. На мой дом. На эту планету.
Они не были враждебны. Они были просто другими. Настолько другими, что их присутствие здесь, в моей глуши, в моем убежище, было большим нарушением законов мироздания, чем любое нападение.
Затем, так же плавно, как и появились, они стали отступать. Тени сгущались, и они растворялись в них, становясь частью ночи. Сначала исчезли их очертания, потом утих гул, и, наконец, ушло то давящее ощущение чужого взгляда.
Я просидел на крыльце до самого утра, до первых птиц. Чай в круге остыл. Ветер снова запел свою песню в соснах. Но теперь она звучала иначе. Она была полна эха от того тихого гула, полна памяти о мерцающей бездне в месте, где должно быть лицо.
Я встал и подошел к сосне. Гладкая, холодная впадина на стволе была реальна. Я провел по ней пальцами. Она существовала.
Их визит длился не больше пяти минут. Но он разделил мою жизнь на «до» и «после». Горы больше не были моим уединением. Они стали местом, куда иногда заглядывают гости из таких далей, которые и представить себе страшно. И я теперь живу с этим знанием. Смотрю в ночное окно и жду. Не со страхом, нет. С тихим, леденящим душу ожиданием. Потому что они были здесь. И часть моего спокойного мира ушла вместе с ними, растворившись в тенях, унося с собой тишину, которую я когда-то знал.