Из воспоминаний Якова Ивановича де Санглена
В одно время почитался в Ревеле г-н N. (Август Коцебу) как драматик, романтик, поэт, "величайшим гением". Я же, молодой человек, взирал на него, как на некоего "древнего полубога", верил его словам, как "святыне", а подражать ему во всем почитал "обязанностью просвещённого человека".
Однажды, г-н N. (Август Коцебу), в день своего рождения, собрал несколько "избранных", в числе которых находился и я, в намерении отпраздновать у него на вечеринке, этот "знаменитый день" для романтиков и поэтов.
Пили чай, ужинали скромную трапезу. Тогда нынешней роскоши у авторов не было: 2 блюда, бутылка вина, пива вволю и вместо десерта вареный чернослив. Ударило 11 часов. Г-н N. потребовал "молчания" и, возвысив голос, предложил гостям своим следующее:
"Доселе праздновали мы рождение мое, как и все почти профаны, не одаренные Аполлоном, талантом поэзии. Рождение автора должно отличаться чем либо особенным, поэтическим. Приближается "час явления духов", пойдем все провести ночь в церкви св. Николая, где лежит, лишенный почести погребения, бальзамированный труп герцога де Круа.
Общее рукоплескание было ответом на это предложение, и все гости с хозяином à la tête (во главе) весело пошли на пирушку к назначенному месту.
Вот мы уже на древнем кладбище, окруженном столетними липами и пересекающимися в разных направлениях густыми аллеями. Подходим к церкви, дверь заперта. Отыскиваем кюстера, который за один серебряный рубль отворил нам вход в храм. Всех было человек до десяти.
Мы вошли в первое отделение церкви, где на правой стороне, за стеклянными дверями, стоял на возвышении, окрашенный зеленой краской, гроб герцога де Круа.
"Сперва сюда, сказал г-н N. (Август Коцебу), мне нужно с ним переговорить". Вошли, вынули, по его приказанию, тело из гроба и поставили в угол.
Г-н N. (Август Коцебу) стал перед ним, снял шляпу, все последовали его примеру. В речи, им говоренной, упрекнул он герцога "в трусости, оказанной под Нарвой в 1700 году", и осудил его, за такой малодушный поступок, - "стоять всю ночь в углу", пока мы проводим ее в его соседстве.
После отворил кюстер, на тяжелом блоке висящую узенькую дверь, и мы вступили в храм. Церковь эта, до 200 лет пред сим была римско-католическая, и в ней еще оставались многие памятники того времени. При входе была confessional (исповедальня), окружённая решёткой с дверью, где священник исповедовал приходящих.
"Вы в мундире при шпаге, - сказал мне Коцебу, - вам должно занять это место, дабы здесь, у входа, в случае нападения, вы могли нас защитить от нечистой силы".
Признаюсь, мной овладел какой-то безотчетный страх; вся эта шутка казалась мне неприличной, я готов был бежать. Но как на то решиться? Осмеют, и бежать, когда сам г-н Коцебу предводительствовал нами!?
Мы пошли прямо к алтарю, между колоннами, украшенными латами, копьями рыцарей, тела которых погребены были под нашими ногами. Г-н Коцебу назначил "особенное место" каждому и в отдалении друг от друга. Все расселись, а я пошел в мою исповедальню.
Из всех членов моей братии я был моложе всех годами, мне минуло лишь 18 лет. Признаюсь еще раз, страх владел мною. Я задвинул от злых духов задвижку у дверей исповедальни и сел в раздумье на лавочку. Кюстер ушел с фонарем, и мы остались в темноте; ибо слабый свет луны, проникавший сквозь стекла окон, замалеванных гербами и другими разноцветными рисунками, не позволял нам ничего различать.
Присовокупите к этому мысль "о святости места", холод, сырость, ночное время, близость герцога де Круа, "молчание гробов", - и вы легко представить себе можете "неприятное положение молодого прапорщика".
Вдруг пролетело что-то по церкви, ударилось об щиты, колонны, взвилось вверх, опустилось вниз и опять поднялось. Через несколько времени послышался шорох по каменному полу, как будто извивалось по нем несколько огромных змей. Наконец дверь, скрыпнула, и я услышал страшное стенание, как будто умирающего насильственной смертью.
Ужас овладел мной, но "дверь моя заперта, - думал я, ко мне никто войти не может", завернулся в плащ, и, благодаря молодости, заснул.
Проснулся я, когда солнце уже взошло. Разбудил меня говор и хохот. Я вылез из "норы своей", увидев сквозь решетку церковнослужителей. Они прибирали церковь и между ними заметил я нашего кюстера.
- Куда девались товарищи мои?
- Они разбежались, отвечал с улыбкой кюстер, - еще до рассвета. Как это вы уцелели?
На другой день узнал я, что летавшие по церкви гости не были "душами усопших", как я полагал, но ночные птицы, которые в железных латах завели свои гнезда. Не змеи, как мне казалось, ползали по полу, а товарищи мои, ползком на брюхе искавшие дверь, чтобы выйти из церкви. Стон происходил от господина фон П., который был не в меру толст. Он счастливо дополз до дверей и благополучно пролез до половины тела, но когда она тяжелым блоком своим обхватила его толстое брюхо, он далее пролезть не мог, испугался, думая, что его не пускает герцог де Круа, стенал и просил у него "пощады и помилованья".
Г-н N. (Август Коцебу), отыскавший ту же дверь, догадался в чем дело, переполз через несчастного, растворил дверь побольше и выручил г-на фон П., который все еще оглядывался "не бежит ли за ним герцог де Круа".
Прочие товарищи, не найдя дверей, выползли сквозь большое отверстие, в которое влетали и улетали ночные птицы.
Какое торжество! Честь мундира была мной сохранена "без пятна", и кажется я не струсил. Служба моя была легка. В 1790-х годах и в начале XIX в. велика была (в среде русских офицеров) сила общего "point d'honneur" (дело чести). Малейшая невежливость против дамы (в годы моей молодости) наказывалась со стороны всего прекрасного пола жестокой холодностью, а со стороны мужчин пренебрежением.
Шевалье de la Payre в 1812 году погиб от рук своих соотечественников представ перед вошедшими в Москву французами в темно-синем своем мундире, с красными обшлагами и шляпе с белым бантом. Завязалась ссора "зачем на шляпе его не нововведенный бант tricolore?!". Слово за слово. Французы, выбранив его "vilain royaliste", бросились срывать с него мундир, шляпу. 85-тилетний старик обнажил шпагу и - пал, защищая мундир и белый бант своего короля.
Мы, по приезде в Москву, ни к кому не являлись, часто не знали имени и фамилии г-на командира или г-на обер-полицмейстера. И никогда ни о какой "глупости или шалости офицера" в обществе не слыхали. Чем же это держалось? Амбицией.
Во второй день моего приезда в С.-Петербург встретился я с одним из наших офицеров. На вопрос его:
- Где ты остановился?
- У Демута, - отвечал я.
- Что платишь за обед?
- Рубль.
- Ого, брат, видно у тебя денег много.
- Не слишком; да делать нечего, - есть надобно.
- Коли хочешь дешево и славно отобедать за императорским столом, то приди завтра ко двору в 12 часов и стань "у фонарика". Не забудь только взять 25 копеек.
Признаюсь, я ничего не понял, однако в 12 часов явился в назначенном месте; вскоре пришел и покровитель мой. Мы вошли во дворец, поворотили направо и между колоннами пробрались до императорской кухне. Все поварёнки поклонились моему товарищу, и он подошел к человеку пожилых лет, указал на меня, и нас впустили в боковую комнатку.
Стол был накрыт. "Садитесь, сказал мой лейтенант, отведайте царского кушанья и царского вина". И в самом деле, - мы славно отобедали. Без сомнения, мы и на второй и третий день не преминули воспользоваться этим "благоприятным случаем", кладя каждый раз на стол по 25 копеек. Кто их получал, я не знаю.
На 5-й день, накормив нас сытно, объявили нам печальную весть, что "обеды наши прекращаются".
Причина была следующая. Какой-то мерзавец донес "о наших обедах" гофмаршалу, а тот императрице (Екатерина II), которая приказала "узнать, кто эти обедальщики?". К счастью, никто фамилий наших не знал. Гофмаршал мог только донести, что "это флотские офицеры".
"Я так и думала, сказала императрица, у моряков науки много, а денег мало; пусть их кушают. Прикажите только, чтобы они на кухню не весь флот вдруг приглашали". И мы по-старому ходили обедать.
Я слышал, долго после кончины Екатерины, от князя Николая Григорьевича Репнина, которому пересказывал дед его, фельдмаршал князь Николай Васильевич Репнин, следующий рассказ.
Императрица пожелала прокатиться в санях. Она садилась уже в сани, когда пробрался сквозь толпу, собравшуюся посмотреть на "свою государыню", крестьянин и подал ей бумагу. Государыня приняла и приказала "крестьянина продержать в карауле до ее возвращения".
Прибыв во дворец, она поспешила прочесть его просьбу, которая вкратце была следующего содержания: "Крестьянин винился в том, что несколько лет тому назад, бедную дворянку, которая ежегодно ездила собирать с помещиков рожь, гречу и прочее, на возвратном пути он убил".
Терзаемый несколько лет угрызениями совести, явился он в суд, объявил о том, просил наказания, чтобы "освободиться от барыни, которая преследует его день и ночь".
Приняли крестьянина за сумасшедшего, отправили в тюрьму, продержали несколько месяцев и отпустили домой. Но барыня от него не отставала. Он бросился к ногам губернатора, просил строгого наказания, чтобы" тем избавиться от преследования мёртвой барыни". Его наказали плетьми, а "барыня тут, как тут".
Он прибыл, наконец, в Петербург, - и спрашивал у императрицы "милости велеть его так наказать, чтобы барыня навсегда оставила его в покое". Государыня, прочитав бумагу, задумалась и потребовала в себе Шешковского (Степан Иванович).
"Прочти эту бумагу, сказала она, и подумай, что нам делать с этим крестьянином?". А между тем прислонилась к окну и стояла в глубоком раздумье. Шешковский, ознакомясь с прошением, отвечал: "Позвольте мне, ваше величество, взять крестьянина с собою; он навсегда забудет свою барыню".
- Нет, возразила императрица, он "уже не нам подвластен"; некто выше нас с тобою наложил на него руку свою, и барыня останется при крестьянине до конца дней. Прикажи его отправить домой и дать на дорогу 50 рублей денег.
Этот случай, говорит Н. Г. Репнин, подал императрице мысль "учредить совестные суды".