…Она досталась мне «в наследство» от моей мамы. Она - это тетка, уже в годах, по имени Зинаида. Не родня, но старавшаяся всеми нитями где-то прилепиться к нашей семье, сыскать какую-то родственность.
Много лет она была близка к матери, часто ее навещала, чем вызывала мое удивление. Придя к маме, я постоянно слышала: «Вот только Зина ушла, чаю с ней попили, поговорили от души», «Зинаида вчера приходила, тоска ее, говорит, заела», «Завтра Зина внуков своих показать обещала, их дочь ее привезет»…
Я думала про себя: хорошо, пусть мама общается. Хотя есть у нее и свои внуки, они тоже любят бывать у бабушки, очень привязаны к ней и она к ним.
Два года назад моей мамы не стало. Продолжительное время до своего ухода она болела и была прикована к постели. И тут Зинаидина активность сразу поубавилась. Вернее, вообще прекратилась. За все время она приходила всего два раза, и то не одна, а с одной знающей маму верующей женщиной. Может, та и инициировала эти визиты. Недолго пробыв, навестив, уходили. А приди Зинаида одна, как раньше, думаю, не обошлось бы без длинных разговоров, ведь маме не хватало общения. Но чаем она уже, увы, угостить не может, гостинцев дать тоже.
Пару раз, когда сиделка в мой выходной отпросилась, случались ситуации, когда нужен был совет старших умудренных людей, и я позвонила Зинаиде, надеясь, что она отзовется и придет на помощь, прилетит, как на крыльях, как она делала раньше, стоило ей только намекнуть, как она уже тут как тут. Причем внакладе Зинаида никогда не оставалась, мама щедро и угощала, и с собой давала, таков уж был ее характер. Сама Зинаида иногда тоже приносила немного блинов и оладьев - но совсем чуток, как говорится, на два-три укуса.
Теперь же на мои звонки она сокрушенным голосом отвечала, что (вот ведь незадача!) она в отъезде, нянчится с внуками у сына; или находится в дальней деревне у родственницы. А то бы, само собой, примчалась помочь. Но потом от общих знакомых я узнавала, что никуда-то Зинаида не уезжала, была все время дома…
Итак, теперь мамы моей нет с нами рядом. Я пока живу на два дома, свой и мамин, слежу, чтоб все там было в порядке. Стала замечать, что Зинаида налаживает мостки для общения теперь уже со мной. Звонит, приходит теперь. Прежде всего сказала: «Не убирай тети Катины вещи, посмотрим, разберем, я кое-что для себя приглядела». Из сложенной на столике стопки выхватила большой красивый шерстяной платок, подаренный мною маме, она его не успела поносить. Мне это как-то не пришлось по душе, велика была еще боль утраты, не до того, и я тут же убрала вещи в шифоньер. Иначе, уверена, она бы не остановилась только на платке.
После этого она активно названивала, интересовалась: «Ты там что с вещами-то мамы решила? А украшения все нашла, она ведь их в разных местах держала?» Такой интерес мне был неприятен, и я отвечала уклончиво, не стараясь больно поддерживать с ней связь. Со временем «вопрос вещей» был закрыт, так как я оставалась, так сказать, неприступна.
Но Зинаида не теряла интереса ко мне. То прибежит, узнав, что я в родительском доме. То позвонит. Всегда начинает с того, что вот, мол, пососкучилась, решила узнать, как ты, дорогуша моя, живешь, чем занимаешься. И тд. и тп. А в конце, как бы невзначай: «Клубничка-то в огороде, чай, уж поспела. Дашь мне ведерко по старой памяти? Теть Катя всегда в эту пору звала, говорила, бери для внуков, столько добра Бог дает, не жалко».
А чтоб добро такое выросло, сколько трудов надо, как известно. Когда старенькая мама возилась в саду, Зинаида не изъявляла желания помочь, смотрела лишь с той стороны забора, потом быстро убегала, дел, мол, полно.
Или спросит: «Кабачков у вас всегда завались, всем раздаете. Оставь там и мне пяток». В пору урожая под конец лета обязательно просит «тех сладких красненьких яблок», «стаканчика два-три облепихи» и так далее. Все это и другое я ей даю, не жалко.
Но со временем это стало напрягать, как будто оно вменилось мне в обязанность. Причем это «игра в одни ворота». Со стороны самой Зинаида никаких подобных движений. Ни разу даже к себе не позвала, хотя слышу, что проводит и дни рождения, и гостей приглашает по поводу каких-то событий. Раз, правда, год назад, сказала: «Как-нибудь тебя надо позвать, посидим, вспомним былое». Но что-то мне подсказывает, что такого раза не случится.
А недавно, неделю назад, меня эта Зинаида просто добила своим «попрошайничеством».
Встретила ее в театре, где она была со своей подругой. Я причесывалась перед зеркалом у гардероба. Она, увидев меня, моментально «просканировала» весь мой внешний вид и не преминула на ходу бросить: «Столько сережек и колец у тебя, не найдутся ли какие и для меня? От теть Кати там золото оставалось…». Пока я молчала, растерявшись от неожиданности, Зинаида добавила: «И помаду тоже посмотри, знаю, сколько их у тебя. Вроде той, что ты сейчас накрасилась».
И это при том, что женщина старше меня лет на 15! И у нее свои две взрослые замужние обеспеченные, как она подчеркивает всегда, дочери.
Слава Богу, что в тот момент раздался третий звонок и все поспешили в зрительный зал. Мне не пришлось отвечать Зинаиде, обещать или отказывать. Но как быть в дальнейшем? Грубо вести себя не могу и это не в моих правилах. Тем более, что Зинаида всегда подчеркивает, она была близка, общалась с моей мамой.
Кстати, когда, немного оправившись от потери, я стала прибирать в мамином доме, то не обнаружила многих вещей, как из одежды, так и из посуды, хозяйственной утвари, причем не абы каких, а самых красивых, дорогих. И теперь невольно мысли в связи с этим стекаются к Зинаиде, хотя ничего доказать уже невозможно, да и не стоит.
...Раз за разом невольно возвращаюсь мыслями к той странной дружбе. Казалось, что у мамы и Зинаиды мало общего, но их общение было таким тёплым и регулярным. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что, возможно, мама давала ей то, чего не хватало самой Зинаиде — чувство семьи, принятия, безвозмездной теплоты. Для мамы это было естественно, а для Зинаиды, видимо, — редкий дар.
После ухода мамы что-то, видимо, переключилось. Её энергия щедрости, которую она так легко излучала, словно осталась в этом доме, в саду, в вещах. И, может, Зинаида, потеряв источник этого тепла, по инерции тянется теперь ко мне? Её просьбы о клубнике, кабачках или платке — это, возможно, не столько меркантильность, сколько неумелая, исковерканная привычка чувствовать ту самую, мамину, безусловную близость. Она не умеет дружить иначе, как через эти «дашь?» и «возьмёшь?», это её язык, который она выучила за долгие годы.
Права ли я в своих рассуждениях?
И как же все-таки быть? Может, перестать подпитывать чужую жизнь?
Ведь говорят, что иногда самый мудрый и милосердный поступок — это не дать, а тихо и без объяснений отпустить. Отпустить человека и его запросы в то пространство, где он сам научится дарить, а не только брать.
Чтобы память о маме оставалась светлой и чистой, не замутнённой чужими, слишком приземлёнными, расчётами.
Тамира СУГЛИНА.