Марина стояла посреди гостиной и любовалась результатом. Паркет сияет, стены идеальные, мебель расставлена с душой. Каждая деталь выбрана ею, каждый элемент продуман. Это их с Алексеем квартира, их первое общее жильё.
Правда, слово «их» здесь было не совсем точным. Мать мужа внесла первоначальный взнос. Солидный такой взнос, который сделал возможной саму покупку. Тамара Ивановна об этом не забывала никогда.
— Лёша, я позвонила тёте Люде и Вале, — сообщила мать в трубку. — Сказала, что тридцать первого ждём всех у тебя. Квартиру покажем, отпразднуем, как следует.
Алексей молчал пару секунд.
— Мам, а ты с Мариной обсуждала?
— А что тут обсуждать? Я хочу родным показать, как я сына устроила. Пусть порадуются.
Муж пришёл домой мрачнее тучи. Марина сразу поняла, что случилось что-то неприятное.
— Мама сказала, что на Новый год позвала к нам родственников, — выдал он.
— Каких родственников? – обомлела Марина.
— Её сестры с семьями, брат. Человек пятнадцать наберётся.
Женщина почувствовала, как внутри всё сжимается от злости.
— А она меня спросила?
— Ну, мама считает, что имеет право, хочет показать им квартиру, — пробормотал Алексей, избегая взгляда жены.
— То есть я теперь не хозяйка в собственном доме? Я что, официантка, которая должна обслуживать пятнадцать человек, потому что твоя мать так решила?
— Марин, ну не устраивай скандал. Она же просто хочет похвастаться. Один раз переживём как-нибудь.
Как-нибудь. Вот так муж всегда и говорил: «как-нибудь, потом, не сейчас, давай не будем ссориться». А она должна терпеть, молчать, улыбаться.
Декабрь прошёл в странном оцепенении. Марина готовилась к празднику как к экзамену, который не хочется сдавать, но деваться некуда. Покупала продукты, составляла меню, планировала, что и как готовить. Алексей делал вид, что всё нормально, но домой стал приходить позже обычного.
Тамара Ивановна появилась тридцатого числа с двумя огромными сумками.
— Вот, принесла кое-что из припасов. Завтра же столько народу будет.
— Здравствуйте, — холодно сказала Марина.
— Ты посуду всю достала? Тарелок хватит? А стулья? Может, привезти что-то нужно?
Свекровь прошлась по квартире, оценивающе осматривая каждый угол. Поправила подушку на диване, передвинула вазу на столе.
— Тут надо цветы поставить. И штору эту отодвинь, а то слишком темно.
Марина терпела, сжав зубы.
Утром тридцать первого началось настоящее безумие. Женщина металась между плитой и холодильником, резала, варила, жарила, запекала. Тамара Ивановна появилась к обеду с очередными пакетами и критическими замечаниями.
— Почему ты помидоры так порезала? Надо было кубиками. А лука зачем так много? Лучше бы приготовила то, что умеешь.
— Тамара Ивановна, может, вы просто сядете и отдохнёте? — процедила сквозь зубы Марина.
— Да какой отдых, когда столько дел. Лёша, сынок, помоги-ка маме.
Муж, только что собиравшийся помочь жене, послушно последовал за матерью на кухню, откуда та тут же выпроводила его в комнату: «Иди лучше бокалы протри».
К вечеру начали съезжаться гости. Тётя Люда с мужем и двумя взрослыми детьми, тётя Валя с дочерью и зятем, дядя Коля с женой и сыном подростком. Квартира мгновенно наполнилась шумом, голосами, запахами чужих духов.
— Ой, какая красота! — восхитилась Люда. — Тамарочка, ты так Лёшу устроила!
— Да, я постаралась, — довольно улыбалась свекровь. — Идёмте, покажу всё подробнее.
И она повела родственников на экскурсию по квартире, как экскурсовод по музею.
— Вот тут паркет. Я настояла на дорогом, немецком. Дешёвый брать нельзя. А здесь обои, видите, с тиснением. Это я выбирала, у Лёши вкуса совсем нет.
Марина, стоявшая в дверях с подносом, застыла. Про неё даже никто не вспоминал.
— А кухня какая! — ахала тётя Валя. — Тут, небось, тысяч пятьсот вложила?
— Больше, — загадочно улыбалась Тамара Ивановна. — Но для сына не жалко.
Началось праздничное застолье. Кто-то пролил сок на диван. Кто-то уронил тарелку с закусками на паркет, тот самый немецкий. Марина бегала с тряпками, свежими порциями еды, что-то разогревала.
— Ещё добавки! — кричали из гостиной.
— Где салфетки?
— А можно чаю?
Она была как белка в колесе. Подогреть, принести, убрать, вымыть. Алексей пытался помочь, но мать тут же отзывала его: то зарядку для телефона найти, то телевизор переключить, то с дядей Колей фотографию сделать.
— Вот, полюбуйтесь, какой у меня сын, — Тамара Ивановна показывала фотографии родственникам. Красавец, правда?
Никто не спросил, как тут Марина. Никто не сказал: «Спасибо хозяйке за угощение». Она была невидимкой в собственном доме. Обслуживающим персоналом, которого не замечают, пока есть еда на столе и чистые тарелки.
К полуночи женщина еле держалась на ногах. Фартук был заляпан жиром, волосы растрепались, под глазами залегли тени. А в гостиной продолжалось веселье. Тамара Ивановна сияла, принимала поздравления, будто это её День рождения, а не общий праздник.
Гости начали расходиться только под утро. Тётя Люда чмокнула Тамару Ивановну в щёку:
— Спасибо, Тамарочка, так хорошо посидели. Надо бы это повторить.
— Обязательно повторим, — пообещала свекровь. — Теперь у нас есть, где собраться, здесь вон какая просторная гостиная.
Марина стояла у двери, слушая этот диалог. На кухне громоздились горы грязных тарелок, на полу валялись салфетки, диван был в пятнах. Немецкий паркет покрыт какими-то подозрительными разводами.
Тамара Ивановна надевала пальто, довольная собой.
— Ну вот, прекрасно же провели Новый год. Какая квартира, такой и праздник. На следующий год повторим.
Алексей сел на диван, уставший и явно не желающий обсуждать происходящее. Марина смотрела на него, потом на горы посуды, потом снова на мужа. Внутри что-то оборвалось. Не с треском, не с болью. Просто тихо, холодно и окончательно.
— Значит, на следующий год повторим, — повторила она слова свекрови.
— Ну, может, не надо так буквально воспринимать, — пробормотал муж.
— Нет, Лёша. Надо буквально. Твоя мама уже всё решила. Она решает за нас, где мы будем встречать праздники, кого приглашать, как жить. А я что? Я просто обслуга в этой квартире.
— Не преувеличивай.
— Не преувеличиваю. Меня даже не спросили. А знаешь, что самое обидное? Что ты даже не попытался меня защитить. Ты просто сказал: переживём как-нибудь. И я пережила. Но второго такого раза не будет.
Женщина сняла грязный фартук и положила его на стол.
— Убирай сам. А я пойду приму душ.
Она ушла в ванную, закрыла дверь и оперлась о раковину. В зеркало смотрело уставшее, осунувшееся лицо. Лицо человека, который только что понял что-то очень важное.
Деньги, вложенные свекровью в квартиру, оказались невидимой цепью. Цепью, которая даёт Тамаре Ивановне право распоряжаться их жизнью. Право приглашать, кого хочет, устраивать праздники, указывать, как жить. И это право никуда не денется, ведь деньги на квартиру «дала мама».
Марина умылась холодной водой. Нет, она не устроит сцену. Не будет кричать и бить посуду. Но и терпеть дальше не станет. Завтра, когда схлынет усталость, она серьёзно поговорит с Алексеем. Скажет прямо: либо он научится говорить матери «нет», либо их брак превратится в филиал дома Тамары Ивановны.
А если не услышит, она найдёт другой способ. Может, на следующий Новый год она просто уедет к своим родителям. Или скажет свекрови всё, что думает, не стесняясь в выражениях.
Женщина ещё не знала, как именно поступит. Но одно решила точно: её молчаливое согласие закончилось. Её дом больше не будет выставочным залом для демонстрации материнских инвестиций. И если придётся выплатить свекрови каждую копейку, она это сделает. Лучше жить в съёмной комнате, но быть хозяйкой собственной жизни, чем в шикарной квартире на правах прислуги.