Главный режиссер Театра кукол имени Сергея Образцова — о детях, взрослых и силе метафоры
Недавно в Петропавловске-Камчатском завершился театральный фестиваль «Горизонт» под руководством народного артиста Евгения Миронова. В его программу был включен и спектакль «Турандот» Театра кукол имени Сергея Образцова. О постановках с ограничением 16+, экспериментах с драматическими актерами и современными хореографами в интервью Weekend рассказал главный режиссер театра Борис Константинов.
Беседовала Марина Шимадина
Борис Константинов — российский режиссер театра кукол, актер, педагог и драматург. Родился 24 декабря 1968 года в поселке Жигалово Иркутской области. Окончил Восточно-Сибирскую академию культуры и искусств по специальности «режиссура драмы» и Санкт-Петербургскую государственную академию театрального искусства по специальности «режиссура театра кукол». С 2013 года — главный режиссер Государственного академического центрального театра кукол им. С.В. Образцова. Неоднократный лауреат Российской национальной театральной премии «Золотая маска» и высшей театральной награды Санкт-Петербурга «Золотой софит».
Сегодня театр кукол, как мне кажется, в тренде, в том числе — театр кукол для взрослых. Несмотря на устойчивое предубеждение, что это исключительно детская забава. Вы видите такую тенденцию?
Если обратиться к истории, то мы увидим, что театр кукол первоначально не был детским. Он был связан с религией, с традиционными ритуалами во многих культурах — в Индии, во Вьетнаме, на острове Ява. Он отвечал за трансляцию народного эпоса.
Это сейчас при слове «кукла» у нас возникает ощущение чего-то детского, несерьезного. В советское время кто-то решил, что театр кукол — для малышей, для детей постарше — ТЮЗ, потом драма и так далее. Но я не делю театр на взрослый и детский, как и литературу. Давайте вспомним себя детьми — как мы тянулись на верхнюю полку за книгами, которые читали наши родители,— это же было самое интересное. Или стремились попасть на фильм «детям до 16 запрещено». И в то же время вспомним детские мультфильмы, которые мы обожаем и разбираем на цитаты. Мне в театре скучно разговаривать только с ребенком. А кто сидит в зале, кто привел этого ребенка? Родители. Мы ведем разговор с детьми, но в присутствии взрослых, которые знают жизнь,— и им тоже должно быть интересно. Хороший театр смотрят с удовольствием и дети, и взрослые. Так что для меня сегодня это деление перестало быть проблемой.
Сейчас взрослые ходят в театр кукол и без детей. Они смотрят, допустим, в первый раз «Я — Сергей Образцов», уже модный и раскрученный спектакль. И открывают, что театр кукол может быть очень разным?
Если зритель однажды пришел в театр кукол и ему понравилось, то он начинает собирать, коллекционировать спектакли. И наша задача, чтобы ему не становилось скучно, чтобы он не напоролся на одно и то же в исполнении разных режиссеров. Поэтому я никогда в жизни не буду делать спектакли как делал Сергей Владимирович Образцов. Зачем? Да, наверное, это успех, это касса, это бренд. Но мне интереснее что-то еще неизведанное. Это может быть и артхаус, я не боюсь этого. Мы же не предлагаем всем делать только так. Но глупо отрицать все новое, надо смотреть, брать, анализировать.
Сергей Образцов ведь тоже делал спектакли для взрослых. Тот же «Необыкновенный концерт» или «Под шорох твоих ресниц» — пародия на американское жанровое кино. И на него ломилась вся Москва, потому что там звучал запрещенный джаз...
У Образцова была великая банда, позволю себе такое неформальное слово. Он окружил себя талантливыми людьми — драматургами, художниками, музыкантами, актерами, настоящими мастерами. В этом сообществе не могло рождаться что-то простенькое, инфантильное. Даже детские спектакли ломали привычный угол зрения на сюжет, на авторство. И на его «Аладдине» в зале было больше взрослых, чем детей. И в театре всегда были вечерние спектакли для взрослых.
Еще в советское время, возможно, куклам больше разрешалось? Здесь было меньше идеологической цензуры и больше свободы? Хотя Образцова, как мы помним, обвиняли в «очернении советской эстрады», и ему пришлось изменить название с «Обыкновенного концерта» на «Необыкновенный концерт».
Так Петрушка во все времена выходил на площадь и говорил такие острые вещи, которые просто так не произнесешь. Это персонаж народной, карнавальной культуры, которому позволялось больше, чем обычным людям. Потому что вроде как он не человек — он кукла для баловства, что с него взять.
Но в то же время театр кукол близок поэзии. В коротком стихе заложено очень много смыслов — и спектакль театра кукол тоже должен быть непродолжительным, но очень плотным по смыслу. Нельзя растекаться одной мыслью на три часа, куклы этого не выдерживают.
Что может кукла, чего не может актер?
Мы вроде делаем пародию на человека, макетируем его, балуемся, отрываем ручки-ножки, можем его расчленить или превратить во что-то, как у Кафки. Вот эта литература про превращение, перевоплощение — она прямо создана для театра кукол. Куклу мы можем «убить», разбить, чтобы показать, как хрупка жизнь человека. Тут кукла берет на себя роль жертвы.
У Филиппа Жанти есть гениальный номер «Пьеро», где марионетка обрезает нити, которыми ею управляют, чтобы обрести свободу — и вместе с тем умереть. На спектаклях Жанти вообще возникает ощущение, что в театре кукол возможно все, что там можно создавать новые вселенные.
Драматический театр что делает? Он копирует жизнь, грубо говоря. А театр кукол может создавать новые миры. И Жанти, конечно,— образец такой творческой свободы, поиска и красоты на сцене. Но за этой красотой — мысль. Важно говорить о том, что у тебя лично болит, что тебя заставляет высказаться, чем ты хочешь поделиться. Главное — не заниматься дидактикой, пропагандой, что-то внушать. Мы работаем больше на уровне подкорки, обращаемся к душе, а не к разуму. Ведь в чем сила театра кукол? В метафоре, в символе, который может быть гораздо мощнее и сильнее, чем слова.
Да, ваша «Белая уточка», славянское фэнтези, где почти нет слов, но есть потрясающие образы, маски, пробирает до мурашек...
Язык театра кукол — универсальный, как язык эсперанто. Тут многое читается между строк. И он, мне кажется, еще не до конца освоен, в нем еще копать и копать. И прелесть в том, что его алфавит все время множится. Сегодня мы берем не только куклу, мы создаем визуальный мир вокруг нее, используем живой план, предметы, танец, видео. Иногда удачно, иногда слишком увлекаемся — когда видео и сценография побеждают нашу бедненькую куклу, и она где-то в уголочке прячется и не звучит.
Но вы же тоже использовали видео в вашей знаменитой «Ленинградке»...
Да, когда мы с Алексеем Шишовым и Денисом Шадриным сочиняли этот спектакль три года, очень радовались всяким нашим находкам. Тогда это было ново, была мотивация день и ночь этим заниматься, потому что был поиск, был эксперимент. Почему я, опять же, уважаю Сергея Владимировича Образцова? Он говорил: идите вперед, не стойте на месте, не делайте, как я делал в 1968 году.
В «Ленинградке» мы использовали кадры документальной хроники — она мощная, честная. Останавливаешь ее где-то как кадр, выстраиваешь мизансцену, вводишь туда куклу. И хроника превращается в сказку, притчу. «Кукольная притча для взрослых» — так мы ее назвали. И куклы, как нам кажется, справляются с такой жесткой темой, темой войны, погибающего ребенка. Самое страшное они могут показывать отстраненно. Ведь сама история про девочку, которая во время блокады жила одна в шкафу,— настоящая, нам ее рассказала одна женщина.
Но в ней и детский страх, и жажда жить, потому что ребенок — как травинка, прорастающая сквозь асфальт, сквозь камень, сквозь бетон. Вроде бы хрупкая, мягкая, нежная — ну что такое травинка? Но она ведь в скалах пробивается и тянется к солнцу. Так и ребенок пробивается сквозь эту тяжелую плиту, сквозь эту беду под названием война, потому что он рожден, чтобы жить. И его спасает фантазия, сказка. Фантазия срабатывает как психологическая защита: ребенок придумывает себе волшебного помощника, старичка-домового.
А какую задачу вы ставили перед собой в «Турандот», которую недавно возили на фестиваль «Горизонт» в Петропавловск-Камчатский?
Если в «Ленинградке» мы пытались соединить несоединимое — кукол и кинохронику, то в «Турандот» я стремился обойтись только куклами, даже без живого плана.
Мы в спектакле объединили Китай принцессы Турандот и Италию самого Карло Гоцци. Я был в Венеции несколько раз. Однажды бродил в резиновых сапогах за три евро по залитой водой площади Сан-Марко — и это было потрясающее впечатление. Поэтому родилась идея сделать театр на воде. Гоцци в своих сказках продолжает традиции комедии дель арте. И я подумал, что куклы тоже способны поиграть в такой театр масок. Почему бы нет? Художник Виктор Антонов сделал из бамбука кукол-перевертышей, которые могут мгновенно менять свой облик. Вот я итальянец Бригелла, и р-р-раз — я уже китаец с узкими глазками и заячьими зубками. Мы в это играем, это театр в театре: «Сказка древнего Китая, разыгранная под венецианским мостом».
Конечно, есть опера Пуччини, где все очень серьезно и все плачут, есть знаменитая постановка Вахтанговского театра. Но я делал совсем другую, кукольную «Турандот», где можно немного похулиганить. И у нас влюбленные принцы, например, превращаются в болванов с выпученными глазами. Но публика воспринимает это с удовольствием. Люди пишут в отзывах, как через пять минут забыли, что это куклы, и следили за сюжетом, за коллизией. Этот спектакль прибавил у меня веру в куклу, в ее язык. В то, что она может погружать зрителей в другой, сказочный мир.
Первый межрегиональный театральный фестиваль «Горизонт» проходил в Петропавловске-Камчатском с 13 по 29 октября. Идейным вдохновителем проекта выступил народный артист России, глава Театра наций и руководитель программы развития театрального искусства на Дальнем Востоке Евгений Миронов.Программа фестиваля включала спектакли разных жанров со всей России. Зрители увидели «Русский крест», «Прыг-скок, обвалился потолок» режиссера Марины Брусникиной (Москва), кукольный спектакль на воде «Турандот» в постановке Бориса Константинова (Москва), «Короля Лира» Дениса Бокурадзе (Новокуйбышевск), Алексей Франдетти (Санкт-Петербург) привез мюзикл «Дорогой мистер Смит», Роман Габриа (Новосибирск) — «Собачье сердце».Отдельным пунктом программы стал аудиоспектакль Александра Шумилина «Все видимое вокруг», созданный в коллаборации пермской театральной компанией «НМХТ» и жителями Камчатки. Его зрителям предлагалось отправиться на прогулку, декорацией к которой становился город Петропавловск-Камчатский. Маршрут стартовал от КамГУ имени Витуса Беринга, студенты которого помогали собирать материал для постановки, пролегал между сопок Мишенной, Петровской и Никольской, мимо стадиона «Спартак», по тропе и через пляж вдоль озера Култучного, и заканчивался в фойе Камчатского театра драмы и комедии. Все время прогулки в наушниках у зрителя звучали записи размышлений местных жителей о том, что такое для них Камчатка и домашние вулканы и каково это — жить на краю земли, на берегу Тихого Океана. «Посмотрите на линию горизонта и нажмите кнопку “Стоп”»,— звучало в финале. И несомненно, эта остановка — лишь намек на продолжение и для спектакля, и для всего фестиваля.
Но вы ставили в куклах и Чехова, и Вампилова, и Шукшина — вроде бы очень реалистичных авторов. А там, где нет элемента фантастики, как у Гоголя, например, куклы выглядят обычно не так ярко...
Мне было интересно поработать с таким материалом, найти в нем что-то кукольное, нащупать авторскую задумку и передать ее языком метафор. Допустим, у нас в «Палате номер 6» в Кировском театре кукол была одна-единственная кровать — как остров, как лодка. Но она была привязана веревкой, чтобы никуда не уплыла. И был санитар Никита в костюме моряка — лютый, здоровый, бездушный. А пациенты там были «как набитые тюфяки» — вот идея для художника. Так у нас появились куклы, наполненные соломой, им зашивали рот грубой ниткой, чтобы они не орали и лишнего не говорили. Вот уже и метафора. Мне еще повезло, что в театр кукол тогда пришел актер с драматической сцены. Он сильно тосковал среди этих зайчиков и белочек — и стал доктором Рагиным, которому не с кем поговорить в этом сумасшедшем доме. Роль выросла из его личных переживаний, он играл свое одиночество среди этих «фриков».
Вообще, мне важно, что за каждой куклой стоит человек. Сколько ты ни сделал спектаклей, сколько ты ни выдумал персонажей, за каждым из них все-таки стоит актер. Это же бесконечная череда портретов, о которых тоже можно много разговаривать.
Сейчас кукол активно используют в драматическом театре, в опере, в балете. У Театра Образцова в последние годы было уже несколько копродукций с Большим театром, с «Современником», с МАМТом. Чем куклы так привлекают большие сцены?
Мне кажется, любые режиссеры — в драме, в балете, в опере, находятся в поиске формы. Ведь и Юрий Бутусов, царствие ему небесное, мыслил очень «кукольно», то есть образно, метафорично. И Яна Тумина, и вся плеяда прибалтийских режиссеров. Я у них тоже многому учусь. Театр кукол — это прежде всего театр художника.
Хотя кукол и раньше использовали в драматических театрах. Возможно, сейчас просто новый виток популярности. Прекрасно, что нас приглашают делать что-то вместе, не считают недотеатром, искусством второго сорта.
Театр Образцова, в свою очередь, тоже приглашает к себе драматических актеров: Евгений Цыганов прекрасно играет в спектакле «Я — Сергей Образцов», Ефим Шифрин — в «Рождественской истории».
Мне на самом деле не нужна в спектакле драматическая игра, она разрушает хрупкий мир театра кукол. Требуется, чтобы актер играл, но в то же время не играл. Ребята смотрят на меня порой вопросительно, но тем, кто разгадал мои правила, уже легче. Это все поиск. Главное — не останавливаться.
Недавно в театре прошла премьера пластического спектакля «Картины из жизни доктора Фауста» в постановке Егора Дружинина. Как артистам удается совмещать кукол и танец?
Сегодняшний артист театра кукол должен быть универсалом — уметь работать драматически, а если надо — и петь, и танцевать. И для наших ребят это хороший опыт, копилка навыков. Они уже поют, как актеры мюзикла, в «Рождественской истории» Франдетти, а теперь еще и танцуют. Кукла вообще очень близка к пластическому искусству, мы управляем ей через тело, через понимание его устройства. Нужно четко осознавать принципы работы куклы, чтобы от механического, рационально найденного движения идти к эмоциональному. Дуда Пайва (танцор, актер и режиссер из Нидерландов.— Прим. ред.) тоже использовал кукол в своих пластических спектаклях, и это было очень здорово.
В последнем своем спектакле «Чайка по имени…» вы тоже вывели актеров на первый план. Откуда вообще взялась идея такой постановки по мотивам Ричарда Баха?
Сначала у меня была идея поставить спектакль о детстве Леонардо да Винчи, о том, как он изобретал крылья, мечтал о полете. Мы эту тему даже разрабатывали с ребятами на Международной школе Театра Образцова, которую мы в этом году впервые провели сами вместо Летней школы СТД. А наш заслуженный артист Адиль-Искендер принес мне «Чайку по имени Джонатан Ливингстон», мы уже начали репетировать, но оказалось, что на нее нельзя получить авторские права. И мы сочинили с ребятами свою историю о старом летчике, который уже не может летать, живет в санатории «Дальние скалы», но по-прежнему грезит о небе. И тут сошлись эти две темы — мечты о полете, о скорости, о свободе. Хотелось, чтобы зритель вместе с героями хоть на секунду оторвался от земли. Ради этого я и сочиняю спектакли.
В Telegram каждый день Weekend. А у вас еще нет? Присоединяйтесь!
