Давайте сегодня поговорим о женской конкуренции и о женской дружбе.
«Так ведь женской дружбы не бывает!» – возразите вы.
Совершенно верно: стоит только на горизонте появиться субъекту в брюках, как две только что мирно болтающие особы женского пола в мгновение ока превращаются в двух оголтелых стерв и достают из сумочек сложенные в четыре раза метлы. Особенно же, если они только что вышли с женского клуба, где их накачивали байками о неведомой силе их мистической «женственности» и вбивали в голову идею женской "самоценности". Так что вы, конечно в чем-то правы, но, тем не менее, женская дружба все же существует. Правда, зачатую не как дружба в чистом виде, а по большей части как результат длительной конкуренции, но все же существует как один из видов бабских взаимодействий.
«О чем это вы?» – спросите вы.
Мы о видах женских взаимодействий, четыре из которых настолько распространены, что ни один из них в Красную книгу пока не занесен: профессиональная конкуренция, научная конкуренция, материнская конкуренция, бабская конкуренция. Видите: все женские взаимодействия обязательно имеют окончание "конкуренция" - это такая видовая особенность, что-то типа зубов и когтей. Может быть, мы какой вид и забыли упомянуть, но ничего, вы нас поправите. Сколько сфер жизнедеятельности, столько и разновидностей женской конкуренции. И ни один из них не вымирает: все виды морозоустойчивы, в воде не тонут, в огне не горят, а распространяются ну просто прекрасно… В Красную же книгу занесена только женская дружба - искренняя, отдающая, крепкая. Тогда как бабская конкуренция, по-русски, бабская борьба за мужиков – встречается сплошь и рядом.
«А! – скажете вы. – Последний вид самый распространенный!»
Наверное, вы хотели сказать: самый многочисленный вид. Совершенно верно, если судить по числу женских особей, в борьбу за мужиков включенных, это самый распространенный вид. Интересно было бы посмотреть, в каком процентном соотношении к общей численности женского населения планеты находится этот вид: 96 или 97 процентов? А еще вы забыли упомянуть, что этот вид крайне опасный, наверное самый опасный из всех: он зубастый, клыкастый, не в меру агрессивный, злобный, готовый на все в борьбе со своею соперницей, коль речь идет о добыче - мужике… Бабское соперничество, действительно, страшная штука, порой убийственная, членовредительская; сопровождаемая клеветой, обманом и подставами; а также приправленная заговорами, приворотами и отворотами...
Однако мы поговорим сегодня о самом редко встречающемся виде всех этих бабских взаимодействий, который даже в Красную книгу не попал, настолько редок: о бабской дружбе. Как вы понимаете, это вымирающий вид.
«Как это? – опять спросите вы. – И такое бывает?»
Да, и такое порой встречается в джунглях человеческой жизни, когда две женщины после продолжительной погони за мужиком вдруг становятся друзьями… настоящими друзьями. И из самого распространенного вида бабских взаимодействий переходят в самый редкий на всем земном шаре вид – в женскую дружбу. Эволюционируют, если коротко.
Как такое возможно, при каких условиях происходит эта эволюция, как вообще выглядит это вид, и жизнеспособен ли он – вот обо всем этом мы хотели сегодня вам рассказать. А информацию об этом редчайшем и вымирающем звере мы почерпнули из истории нашей семьи – семьи нашей матери.
…
Наша мама родилась в предвоенном 1940-м, а ее мать, то есть наша бабушка, в дореволюционном 1915-ом. Так вот ее, бабушкина, судьба настолько же типична для революционного и военного времени, насколько и необычна. Настолько необычна, что, иногда, когда мы рассказываем некоторые факты из ее жизни, нам просто не верят. Но все по порядку.
Ее звали Екатериной, и родилась она в большом и богатом селе в 20 км к западу от Рязани. Так что она из крестьян, но из тех крестьян, что после отмены крепостного права в 1861 году смогли выкупить себя у барина и быстро встать на ноги, заведя самостоятельное хозяйство. У дедов и прадедов Екатерины были свои угодья, на которых росла пшеница, свои ульи, коровы и с пяток лошадей; на сельскохозяйственную страду они нанимали до 15-ти дополнительных работников, некоторые из которых работали у них на постоянной основе.
По тогдашним деревенским меркам это считалось очень зажиточно, они и числились зажиточными крестьянами. Настолько зажиточно, что даже смогли дать будущему отцу нашей Екатерины, Петру, классическое гимназическое образование, а после отправить его в город, уму-разуму набираться да профессию получать.
Мальчишка много времени провел в Рязани, где влюбился в городскую жизнь. Ему очень хорошо давалась математика, и он рассчитывал заделаться счетоводом – по-современному, помощником бухгалтера – в какую-нибудь рязанскую контору… Так уж случилось, что сельским жителем Петр не был: бескрайние зеленые поля, густые леса, пение птиц его не привлекали, зато влекли к себе резкие гудки паровозов, стук копыт о брусчатку мостовой, а каменные дома с их архитектурным убранством вызывали благоговейную дрожь… Сельская жизнь казалась ему мрачной, убогой, патриархальной; тогда как городская в его глазах светилась всеми фонарями и окнами, переливалась красками одежды горожан и витрин магазинов.
Петр хотел, ох как хотел, стать горожанином. Но нет – семья категорически воспротивилась, и еще в ранней юности обрезала парню крылья, женив его на местной девушке, Евдокии, из такой же зажиточной крестьянской семьи. Одно богатство плюс второе будет очень богато - на это и шел расчет, а о любви никто и не помышлял.
Надо сказать, дурнушкой Евдокия не была, а очень даже смазливенькой, но главным образом бойкой: про таких говорят «в каждой бочке затычка». Но для Петра она была безнадежно деревенской: со своим рязанским губернским говорком, «оканьем» и «чавоканьем», с вечным платком на голове и интересами, казалось, не выше крыши дома и не дальше их полей. И тем не менее, семье парень противиться не стал, да и не мог, он ведь единственный сын. И они обвенчались в местной церкви Петра и Павла.
Друг другу муж и жена подходили, как собаке пятая нога: Петр молчаливый, замкнутый и строгий; Евдокия бойкая, веселая, живо всем интересующаяся. Но кто тогда в деревне обращал внимание на такие мелочи, как совпадение интересов? Это в городе у нас пресловутый «серебряный век», с его не «серебряными» отношениями между мужчиной и женщиной. Не «серебряными», потому что тогдашние нравы не только не позволяли паре до серебряной свадьбы дожить, но даже до бумажной не дотягивали. Хотя внешне все в «серебряном веке» было прилично: модерн в архитектуре, модерн в литературе, модерн в одежде... Но это уже другая тема, обозначить которую нам важно лишь для того, чтобы подчеркнуть разницу между этими двумя, Петром и Евдокией.
Она насквозь деревенская и тогда казалось безнадежно патриархальная; он же эдакий деревенский модерн: образованный, любит читать, особенно классическую литературу, благо никто из своих домашних, читать не умеет и не понимает, что же это он такое под подушкой держит – мож, какую-то религиозную книгу? В общем, они были совершенно разные: он со своим «что», а она - «чаво».
И она его бесила всем: и своей манерой одеваться по последней деревенской моде, которая вот уже лет 200 как не менялась; и вечным платком на голове; и своим рязанским произношением; и своим смехом и улыбками; и своей пухленькой фигуркой с огромным бюстом… тьфу, но хоть читать и писать умела! Он ее тоже не особо радовал: всегда в черном, слова лишнего не вытянешь, строгий до ужаса, экономный до жмотства, эдакий «человек в футляре»… и все читает и считает, а на нее «нуль» внимания.
Понятно, что от этого брака родилось только трое детей – по деревенским меркам очень мало. Два мальчика и одна девочка, Екатерина. Дочка, средняя по возрасту, характер взяла материнский: бойкий, веселый. Отец ее обожал, насколько вообще может обожать такой «человек в футляре», тогда как сыновей – откровенно нет: один грубый, с очевидной будущей солдафонской выправкой, другой, младший, еще очень мал… Отец воспитанием детей не занимался, но кое в чем все же поучаствовал: строго-настрого велел жене, носящей позорное, с его точки зрения, имя Дуни, звать детей по-городскому: Екатерину - Катериной, а младшего - Жоржем… Больше же он в воспитание не лез, ибо уехал в город, оставив все огромное хозяйство вкупе с детьми на жену.
А точнее не уехал, а попросту сбежал, сразу же после февраля 1917 года, едва почуяв первый запах свободы – но не политической свободы, а свободы от тягот ненавистной сельской жизни с ненавистной женой. Сбежал как трус, наговорив с три короба что-то про продажу пшеницы, а сам - в предоктябрьскую Москву. Вернувшись же через месяц, сообщил обрадовавшейся было жене, что вновь уезжает – мол, подрядился приказчиком-счетоводом в один не очень богатый, но зато дворянский московский дом. Там, мол, деньги платят, а ты тут и без меня хорошо справляешься… И, не дав жене опомниться и скандал устроить, прихватив с собой только книжку из-под подушки, и поцеловав в лоб малолетнюю дочку, быстро уехал обратно в Москву… Далее были только письма – редкие, короткие, как счета…
Вот так они и пережили революцию октября 1917 года и красный террор, начало коллективизации, военный коммунизм и продразверстки – порознь. А потом, через четыре года, в 1921 году, пришло другое письмо - длинное. В письме бывший московский приказчик, а ныне честный советский бухгалтер сообщал, что встретил другую женщину, и собирается развестись. Дуня как прочитала, так и села на пол, но плакать не стала: наверное, нынче нравы такие - развод… Вскоре он приехал сам – но приехал не с женой попрощаться, а дочку малолетнюю с собой в Москву забрать. Мол, он немолод, его избранница немолода, детей у них не будет, и тебе, Дуняша, с двумя-то только мальчиками легче будет… Что чувствовала Дуня, мы опишем позже, да, думаем, вы и сами все прекрасно понимаете. А вот о том, что чувствовала девочка, которой тогда было только 6 с плюсом лет, мы все же напишем.
Увозил ее отец рано утром, на повозке, прямо до Рязани, а потом по железной дороге уже на Москву. Так вот, пользуясь предрассветной порой, Катерина наша улизнула из повозки и убежала в дом родной назад. Ее пропажу папаша обнаружил только через несколько часов, и пришлось возвращаться и уже с жуткими слезами и криками буквально отдирать ребенка от матери. Дальше всю дорогу до Рязани он держал ее мертвой хваткой за руку, а когда держать устал, то попросту привязал веревкой к повозке. Ребенок же всю дорогу то орал, то плакал, то рыдал, то вырывался, и только при подъезде к железнодорожной станции выдохся. А потом, услышав первый раз в жизни гудок паровоза, заинтересовался и спросил: «Папа, а что это так громко коровы мычат?»
Тут бы нам с вами впору слезу пустить, да нет необходимости, недаром же говорят, что судьба, хитрюга, лучше знает, что нам нужно в конечном итоге. В итоге, уже в городе выяснилось, что Катерина оказалась такой же городской, как и ее отец. И отсутствие рядом матери ей заменил… город Москва, который она сразу же полюбила, как родную мать. Оказалось, что она, как раньше и ее отец, была очарована булыжной мостовой, высокими каменными домами, широки просторными улицами с трамваями, машинами, газетными киосками, магазинами и прочими прелестями городской столичной жизни.
А еще отсутствие рядом матери, которой и так всегда некогда, ей заменила… мачеха. Да, и такое бывает – добрая мачеха. О ней нужно сказать отдельно.
Звали мачеху Вера Карловна, и происходила она из обрусевших немцев, что приехали в центральную Россию из Вильно, современного Вильнюса, еще в стародавние времена. Много чего происходило с ее предками: и дворянство они получали, и разорялись, и за разночинцев замуж выходили. Однако все были хорошо образованы – даже очень хорошо.
Вера окончила Высшие женские Бестужевские курсы, что в Санкт-Петербурге. И пусть вас не смущает название: «Курсы». На самом деле, это одно из первых женских высших учебных заведений в России, организованное в 1878 году стараниями известной общественной деятельницы Н.В. Стасовой, руководить которыми стал историк К.Н. Бестужев-Рюмин – отсюда и наименование. В этом учебном заведении преподавали такие выдающиеся деятели российской науки, как Д.И. Менделеев и И.М. Сеченов, а также выдающиеся литераторы, историки, лингвисты. Среди же слушательниц были Н.К. Крупская, Л. Блок, Е. Балабанова, О. Форш.
И хотя Бестужевские курсы – это не Смольный институт благородных девиц, но в образовательном плане это нечто даже гораздо более серьезное. Все дело в том, что до 1878 года высшее образование для российских женщин было невозможно – считалось, что настоящая образованность женщине не нужна. Полноценное образование не давали и в институтах благородных девиц и других престижных учебных заведениях для барышень из высшего общества. Возможность же получить настоящее высшее образование для российских женщин появилась только в последней четверти 19 века, главным образом, благодаря появлению этих Курсов. «Бестужевское» образование стоило недешево и оно было не для всех, но «бестужевки» затем имели право преподавания!
Вера обучалась на словесно-историческом отделении Бестужевских курсов, изучала и логику, и философию, и историю, и иностранные языки, и историю литературы, и окончила с отличием и с правом преподавания словесности, литературы и истории в школах и гимназиях. Поступила она на Курсы уже после 1889 года, когда режим управления ими был резко ужесточен, но, тем не менее, застала самый рассвет их деятельности и по численному составу, и по профессорско-преподавательскому. Фактически, Вера получила максимально широкий спектр знаний по всему сектору гуманитарных наук – какая разница с необразованной Евдокией, обучавшейся только грамоте!
Но несмотря на столь блестящее и редкое для женщины образование, себя в преподавательской деятельности она не нашла, возможно по причине своего характера: Вера, как и ее будущий избранник, была замкнута, очень замкнута. Молчаливая, подтянутая, строгая, с вечной книгой в руках и в очках, она была как бы двойником Петра. Познакомились же они в одном московском доме, куда та была нанята гувернанткой для девочки из дворянской семьи среднего пошиба. Петр же числился в конторе хозяина дома приказчиком и заодно счетоводом.
Познакомились они еще в смуту весною 1917 года, и сразу же приглянулись друг другу, ну а затем, когда все социальные границы были сметены, решили пожениться. Возможно, если бы не революция, они бы и не смогли составить пару, но тут такое в стране творилось, что брак блестящей гувернантки с приказчиком никого уже не удивил! Хозяева уехали в эмиграцию, а они остались друг около друга: она для него стала путевкой в иную, образованную, культурную, городскую жизнь, он же для нее - защитой от сошедших с ума социальных уравнителей…
Вере к тому времени было уже под 30, родить она еще могла, но это было невозможно по медицинским показателям. Вот поэтому-то и было принято решение забрать дочку Петра. Надо вам сказать, что матерью Вера оказалась хорошей: заботливой, вечно защищающей девочку от излишней строгости отца, прячущей для нее то лучшую булочку, то конфетку, то тайком лучшие наряды покупающей. Да, тут нашей Катерине повезло: отец был очень строг и скуповат, за девочкой смотрел серьезно, по-видимому так представляя себе воспитание ребенка. Вот мачеха и стала для нее защитой и опорой, выгораживающей и защищающей ее.
А отец-то действительно был строг, ох как строг. После революции счетоводы стали вдруг очень востребованы – новая власть принимала в управление бывшее имперское хозяйство. Вот и сделал наш Петр неплохую карьеру, работая по разным конторам, а затем дослужился до директора большого магазина, что, в советское время представляло серьезную должность. Но своим положением Петр не злоупотреблял, все в его подчинении было заведено четко, дисциплинировано и строго. Даже по отношению к родной дочери. Вот, например, такой эпизод: юная Катерина приходит в тот магазин, где ее отец директором, а одна из продавщиц ей конфетки дает, мол ребенок же. Тогда строгий директор отбирает у нее гостинец и отчитывает сердобольную продавщицу. Правда, наша девочка тоже была не промах – подмигнув продавщице, уже на выходе она тайком забирает положенное угощение.
Во всем же остальном Катерина – сплошное «послушание». Вот только беда: девочка не хотела учиться, ни в какую. Наряды – «да», манеры – «да», образование – твердое «нет»! Вера смогла привить своему приемному ребенку единственную любовь – любовь к поэзии: та еще даже маленькой знала огромное количество стихотворений наизусть и любила их декламировать. И судя по тому, как она их декламировала, по нашей Катерине рыдала сцена, ибо она была, что называется, «актрисой малых и больших театров»: и ручку заломит, и глазками поведет, и платьице правильно к туфелькам подберет. А еще и внешность она имела подходящую, сценическую.
Красивой она прослыла еще в детстве, когда же выросла, то превратилась в писаную красавицу: длинные густые волосы редкого пепельного цвета, ярко синие глаза, не маленькая, но и не высокая, складная, с преотличной фигуркой и правильными чертами лица. Она была красавицей не деревенского розовощёкого и пухлого типа, а городского типа – того типа, который в ту пору в немом кино снимали: с тонкой поволокой глаз, с темными кругами под глазами. В кино актрисам специально круги под глазами подрисовывали, а этой и рисовать не нужно было: настоящая девочка-модерн. Люди на нее даже на улице засматривались...
Понятно, что с такими внешними и внутренними данными, с отцом и с мачехой она резко контрастировала. Бойкая, эффектная, избалованная приемной материю и отсюда нагловатая, она все делала не так, как бы ее родители хотели. Со временем ею отношения с ними стали натянутыми, даже с мачехой, которая из кожи вон лезла, стремясь сделать для своего приемного ребенка все, ну или почти все. Но родные матери зачастую не ладят с дочерями, а про приемных-то и говорить не приходится.
Тем более, что на сцену строгий отец ее не пустил, хотя та делала многочисленные попытки. Недаром же народ говорит: «Не родись красивой, а родись счастливой». Вот Катерина-то родилась красивой, да счастья ей это не принесло, а принесло амбиции, которые зануда-мир почему-то категорически отказывался подтверждать. Возможно, именно ее красота и избалованность ей жизнь-то и поломали, хотя что считать сломом – это еще вопрос: ранний брак с крупным советским хозяйственником, что увлекся ее красотой, начальником своего отца, имеющим и свою квартиру, и персональную машину; рождение сына, затем его смерть от воспаления легких; второй брак, на сей раз с капитаном НКВД, сотрудником Московского уголовного розыска, позже погибшим разведчиком при освобождении Киева; персональная пенсия за погибшего кормильца-офицера и дочка, впоследствии - наша мать… Достаточно обычная для того времени жизнь, и одновременно все же необычная…
Была некоторая деталь в жизни Катерины, что делала всю эту ситуацию совершенно нереальной: то, что часть своей жизни обе ее матери… прожили под одной крышей. Нет, не думайте: не насильственно и вынужденно, а совершенно добровольно. А что еще поразительней – прожили дружно!
Все дело в том, что после смерти Петра и уже после Великой отечественной, его вдова… забрала к себе в город родную мать нашей Катерины, Евдокию - свою бывшую соперницу. Забрала насовсем. Вот так они и жили до самой своей кончины: Евдокия и Вера. Катерина выходила замуж, уезжала от них, рожала детей, теряла их и опять возвращалась к своим двоим матерям, и снова уезжала – те же жили вместе!
До 1974 года сельские жители не имели паспортов для передвижения по стране, и соответственно этому, не могли покинуть свою родную деревню. Понятно, что сделано это было для того, чтобы люди из колхозов не бежали, но по сути это превращало колхозников в неких советских рабов. Поэтому больших трудов стоило Вере выбить для Евдокии паспорт и право переселиться к дочери, в Москву. А фактически же - к Вере.
Мы представляем, сколько вопросов это у вас вызовет, и главный из них: «А зачем все это было нужно, что одной, что второй? – спросите вы. – Может все это было сделано ради девочки?»
Нет, не угадали. Екатерина мать свою практически не знала, ибо была забрана у нее 6-ти летним ребенком. Ну приезжала она в деревню навестить родных тройку раз, ну отвозила сына к бабушке на лето в деревню пару раз – не более того. Матерью она не особо интересовалась. Зато ею интересовалась Вера, а точнее ее совесть.
Да, вы не ослышались: совесть! И такое бывает. Видимо, поступок с уводом мужика от жены, оставшейся в непростое время одной на хозяйстве с детьми на руках, а потом и дочки, всю жизнь не давал Вере покоя. Ей-то особо и поделиться было нечем, но тем не менее после смерти супруга, она решилась предложить Евдокии, оставшейся после войны одной, переселиться к ней в Москву и вместе старость встречать… И представьте себе, Евдокия приняла это предложение!
А вы говорите – не бывает. Все бывает, даже женская дружба. Редко конечно, но бывает. По крайней мере, встречалось еще в то далекое время. И есть фактические свидетельства этому, которые говорят вот что: Евдокия дала согласие переехать в Москву - нет, не к дочери, а к Вере.
«Но почему? – вновь будете недоумевать вы. – Неужели она забыла все то, что сделала ей эта женщина?»
Нет, она не забыла – она простила. Ибо жизнь научила ее прощать, как жизнь научила Веру совестливости.
После ухода мужа Евдокии жилось тяжко, ох как тяжко. Возможно, она бы легко справилась, ведь хозяйственные дела ей давались с лёта, несмотря на размер самого хозяйства, и с детьми же она управлялась, но вот с тем историческим периодом, в который все это происходило, справиться не мог никто. Это время можно было только проживать.
Рязанская земля как никакая другая оказалась задействована в ходе боев гражданской войны. А помимо этого коллективизация, военный коммунизм, раскулачивание. Если кошмар города - это «красный террор», то кошмар деревни - это продразверстка времен военного коммунизма и раскулачивание. Но вот в этот-то практически роковой для себя и своей семьи момент наша Евдокия проявила неожиданные качества – она стала первым во всем крае председателем колхоза-женщиной! И оставалась таковою вплоть до начала Великой отечественной войны.
Новые убеждения Дуни были шоком как для односельчан, так и для ее домашних. Конечно, она всегда была бойкой, задиристой, но вот чтобы пойти первый колхоз организовывать, а потом еще и много лет возглавлять его… Но это было! Возможно, на это самым непосредственным образом повлиял уход мужа: свою боль и ненависть она перенесла на весь «город» - на господский строй и его столичных «дамочек».
О причинах произошедших с нею перемен мы можем только догадываться, однако сама Дуня никогда об этом не жалела. И, кстати, в социалистические идеи она верила твердо и искренне до конца своей жизни. Она, будучи самой зажиточной в селе, первой вступила в колхоз и первой же отдала свои «избытки», а фактически все, в общественное распоряжение. Удивленные односельчане, уважающие ее за хозяйственную хватку, а заодно и за историю с мужем, мгновенно выбрали ее первым председателем колхоза. И Евдокия со свойственным ей бойкостью и задиристостью принялась за дело.
Надо вам сказать, что односельчане о своем выборе не пожалели – она неоднократно находила выходы даже во времена тотальной продразверстки, когда комиссары в кожанках налетали на село, как саранча, и выгребали все подчистую, не оставляя даже на жизнь. Ну а когда началось раскулачивание, то наша председательша делала вот что: Дуня, а теперь Евдокия Степановна, заранее приходила к тем, кто назавтра был намечен на раскулачивание, и предупреждала их, предлагая срочно копать ямы, прятать все и уводить скотину в лес. Люди, именно люди, а не цифры и показатели, были для нее на первом месте.
Но когда лес рубят – щепки все равно летят, и не однажды такие «щепки» попадали в ее дом. Люди – это всегда люди, и избу председательши не один раз поджигали вместе с находящимися там людьми. А однажды, когда Евдокии Степановны не было дома, злые люди начали пугать оставшихся там одних детей – не поджигать, а только пугать, но результат не замедлил сказаться: младшенький, которого как раз и звали Жоржиком, стал заикой. Так что нельзя не сказать, что за свою деятельность Евдокия не пострадала. Но тем не менее, все это не помешало председателю колхоза твердо верить в социалистические идеалы; селу пережить и военный коммунизм, и предвоенные годы; ну а детям вырасти. Младший, тот, что заика, пошел учиться на гражданского летчика, ну а старший вообще им стал и во время Великой отечественной войны летал на истребителе, и долетался и до Берлина, и до звания полковника. Жоржик же погиб в самом начале 1942 года…
Конечно, из всего, что российскому селу пришлось пережить с 1917 года, испытания Великой отечественной были самыми страшными. Немцы не взяли Рязань, хотя и подошли к ней очень близко. На этой земле рыскала команда Аненербе, активно разыскивая какой-то таинственный артефакт – очередной заскок немецкого командования. Сам же город страшно бомбили, и по рязанской земле, в 30 км от самой Рязани проходила линия фронта. Село нашей Евдокии не было оккупировано, но грохот с передовой, которая находилась буквально в десяти километрах от них, они слышали весь 1941 и часть 1942 года. Мужчины были на фронте, и со всем на селе управлялись одни только старики да бабы - остальное про это время вы и сами знаете.
Но вот чего вы не знаете, так это то, что время и прожитое сильно изменило Евдокию. Из упертой активистки она стала более принимающей и более прощающей... Из обиженной жены она превратилась в умудренную жизнью женщину… По сравнению с комиссарами продразверстки, чекистами, и немцами та городская «дамочка», уведшая ее мужа в далеком 1917 году, казалась Евдокии маленьким глупым котеночком, пописавшим в тапок, но не в ее сердце, которое по причине прожитости стало более человечным…
В 1945 году выяснилось, что она осталась в деревне одна: старший сын после окончания войны женился и переехал в Одессу, младший же погиб… И вот тут-то и пришло приглашение от такой же престарелой, как и она сама, «дамочки» - приглашение навсегда переехать к ней, в Москву. И та, собрав остатки своей храбрости, начала собираться в Москву: вот так, не глядя и не зная, что ее ждет впереди, Евдокия начала распродавать все свое имущество.
А Вера к этому времени действительно постарела. Постарела и поумнела, каким-то странным образом вдруг осознав, что мужик - это еще не все в жизни. Его она похоронила; вырастила приемную дочь, которая к этому времени уже второй раз как вдова и живет отдельно с маленькой дочкой; отучила немецкому языку сотни детишек в московских школах. Ужасы ковровых бомбежек Москвы она пережила в самой столице, а точнее в московском метро и расположенной вблизи станции «Комсомольская». Пережила продуктовые карточки и… дикое одиночество. В эвакуацию же она уезжать отказалась, хотя как заслуженной учительнице ей предлагали поехать. Да и куда она, в возрасте-то, поедет, если вся ее родня вот там, на Даниловском кладбище лежит.
Итак, осень 1945 года. Казанский вокзал все еще весь в красных флагах победы. На платформе стоит дрожащая, как мышь, Вера в строгом черном костюме и ждет прибытия Рязанского поезда. Евдокию она видела только на фото. Полчаса, десять минут, минута до прибытия… И вот поезд подошел к перрону, из вагонов повысыпали люди… Евдокии не видно. «Неужели не приехала, не решилась?! – думает Вера. - Ну конечно, на что же я, дура старая, рассчитывала!» - и вдруг из вагона медленно, медленно так вылезает, нет, осторожно выползает, пухлая пожилая женщина с пучком седых волос, вся черном, только кружевной воротничок белый, и еще медленнее поднимает полные страха и радости одновременно глаза… Их глаза встретились… и две женщины пошли навстречу друг другу… нет, они побежали!
«Почему побежали?» – удивленно спросите вы.
Да потому, что, в итоге, они поняли, что все эти годы они были тесно-претесно связаны друг с другом, а еще потому, что они осознали, что отношения между людьми – это одна из самых больших ценностей в жизни. И когда, к своим 50 с гаком годам, они «отыграли» все свои хотелки - Бестужевские курсы и колхоз, женско-мужские отношения и амбиции, рождение и воспитание детей - они вдруг все это внезапно поняли.
Казанский вокзал осени 45-го… Сколько он всего видел! Сюда по-прежнему все еще возвращалось множество москвичей из эвакуации. Сюда все прибывали и прибывали эшелоны солдат с бывших фронтов… И их встречали или же… встретить их уже было некому. Здесь место радости и одновременно дикой боли, но эта боль – эта ПОБЕДА! Победа над войнами и разрухой, победа сердца над эгоизмом, победа прощения над злобой, победа принятия над обидой. Да, таких сцен Казанский вокзал видел множество. Но то, что он увидел в тот день, потрясло даже его седые стены - навстречу друг другу бежали две женщины: бывшая дворянка и бывшая крестьянка, бывшая «бестужевка» и бывшая председательница колхоза, бывшая разлучница и бывшая обманутая жена… а сегодня просто две пожилые женщины!
Тут всем нам неплохо бы было бы всплакнуть...
Вот он – момент истины! Вот реальный результат, к которому этих двух женщин подводила вся их жизнь. Подводила мягко и жестко; подводила успехами и поражениями; подводила революциями и войнами; подводила потерями близких и ковровыми бомбардировками; подводила взрывами снарядов и воем сирен; подводила гневом и раскаяньем; подводила злобой и прощением…
Вот так бежать навстречу друг другу они будут всю свою оставшуюся жизнь. Прощая, принимая, забывая. Договариваясь, ссорясь, мирясь, и вновь ссорясь. Уже вместе помогая дочке воспитывать их СОВМЕСТНУЮ внучку. И они уже будут не делить «мое», «твое». Может конечно, иногда и поворчат, как это и положено женщинам, но они будут заботиться друг о друге, и так вплоть до самой своей смерти.
Иногда Вера Карловна будет брать маленькую Люсеньку и обходить с нею все московские театры и музеи, не забывая при этом зайти и в кафе с мороженным; а иногда Евдокия Степановна, надев в очередной раз свой единственный кружевной воротничок, потащит внучку на лекцию по теории и практике социализма в расположенный рядом Парк Культуры им. М. Горького… И Люсенька вырастет разносторонне развитой девочкой – еще бы, если у нее две такие бабушки!
Да, они разные и они будут спорить друг с другом, особенно по «политическим» вопросам. Но какое это имеет значение, если обе один – женщины, волею судьбы связанные друг с другом?!
Вера умрет первой. Ее похоронят в ее родовом склепе в колумбарии Даниловского кладбища, рядом с ее супругом – Евдокия не будет возражать: пусть они будет вместе и после смерти. Саму же Евдокию, которая лишь ненадолго переживет свою лучшую подругу, похоронят на Ваганьковском кладбище. А зря – они обе должны лежать вместе...
«Такого не может быть!» – воскликнете под конец вы.
Но это реальный факт. Как и факт то, что несколько лет назад мы, правнучка тех двух женщин, решили, что женская дружба действительно реальна. Но оказалось, что в наше время сей вид можно считать уже вымершим…