Говорят, что единственная вещь, в которой мы не можем ошибаться, — это наше собственное внутреннее переживание. Я могу спорить о политике, сомневаться в фактах истории или даже в цвете неба, но я никак не могу усомниться в том, что прямо сейчас я воспринимаю эти слова и испытываю какие-то чувства. Это кажется самым крепким фундаментом, который у нас есть: мое личное, субъективное существование.
Но что, если это не фундамент, а всего лишь декорация? Что, если это внутреннее «я», этот незримый наблюдатель, который сидит где-то за глазами и управляет телом-машиной, — не более чем искусный фокус, величайшая галлюцинация, придуманная нашим мозгом? И что если все наши поиски «сущности сознания» — это бег за призраком, которого мы сами же и вызвали, просто дав ему имя? Это не просто абстрактный вопрос из кабинета философа. Если наше сознание — это не сущность, а ярлык, то меняется абсолютно все: от этики до науки.
Почему мы верим в особое внутреннее пространство
Мы живем в мире, который кажется нам разделенным на две части: мир «там, снаружи» и мир «здесь, внутри». Внешний мир — прочный, материальный, общий для всех. Внутренний мир — зыбкий, личный, наполненный нашими мыслями и переживаниями. Эта идея возникла не вчера, она прошита в нашей культуре и языке, и мы воспринимаем ее как данность, как само собой разумеющееся.
Мы инстинктивно чувствуем, что где-то внутри черепной коробки сидит маленький «я» (гомункул) — мыслитель и переживающий, который смотрит на мир через наши глаза, словно через окошко. Нейробиологи давно высмеивают эту идею «картезианского театра», но она настолько интуитивна, что отказываться от нее не хочется. Разве не очевидно, что есть я, который видит, и мир, на который я смотрю?.
Нам кажется, что мы заперты в рамках своего отдельного тела и ограниченного ума, но в реальности это искусственное разделение. Мы смотрим на мир, но видим не его, а, по сути, свои представления о себе, вывернутые наизнанку. Даже прочность камня или цвет света мы ощущаем только потому, что мозг расшифровывает электрические импульсы и приписывает им эти качества.
Откуда берётся чувство «я»
Наше «я» — вовсе не вечный, неделимый монумент, а скорее временное, хрупкое сооружение. Это своего рода выдуманная история, которую постоянно сочиняют, дополняют и переписывают сложные механизмы нашего мозга.
Внутри нас есть «переживающее я» (поток мимолетных ощущений) и «комментирующее я» (наш внутренний рассказчик). Именно этот рассказчик, подобно политическому обозревателю, неустанно слагает байки о нашем прошлом, планах на будущее и причинах наших поступков, даже если это неправда. Он берет хаотичные, разрозненные впечатления и связывает их в единое, логичное повествование, создавая иллюзию целостной личности, которая существует от рождения до смерти.
Наше ощущение личного центра — это не некая скрытая сущность, а следствие работы памяти и, что особенно важно, языка. Когда ребенок впервые говорит о себе «Я», он утверждает себя в бытии, создавая эту границу между собой и окружающим миром. На самом деле, постоянная и единая самость должна быть иллюзией, так как основана на процессах, которые по своей природе переходящи и многообразны.
Как язык создаёт то, что описывает
Слова — это не просто метки для уже существующих вещей. Они — мощнейший инструмент, который формирует наш мир. Как только мы даем чему-то имя, это "что-то" начинает существовать для нас как отдельная сущность.
Язык — это величайшее изобретение нашего вида, которое позволяет нам представлять знания абстрактно. Оно дало нам цивилизацию. Но оно же загнало нас в понятийную матрицу. Без языка мы бы, вероятно, не могли даже задуматься о таких сложных абстракциях, как теория эволюции или металлургия. Когда мы используем слово «сознание» или «душа», мы невольно создаем объект: мы берем сложный, распределенный, динамический процесс в мозге и превращаем его в нечто «отдельное», что можно обсуждать и искать.
Сам факт того, что мы можем говорить о «бессознательном уме», показывает, что разум не равен сознанию. Искусственное разделение на «сознательное» и «бессознательное» — это удобная рамка, созданная языком. Язык не просто объясняет наш мир — он его создает, давая возможность осознать, что вопросы в принципе существуют. В этом смысле язык и сознание — это практически одно и то же.
Что меняется, если отказаться от сущности сознания
Если мы перестаем искать загадочную «душу» или «чистое сознание» как отдельную, неизменную вещь, наше внимание смещается с мистической загадки на реальную работу системы: на мозг и его функции. Мы начинаем изучать, как информация обрабатывается, как формируется восприятие, внимание и память.
Оказывается, что большая часть нашей деятельности происходит без участия сознательного контроля. Сенсорное восприятие, память, ежедневные решения — все это дается нам будто бы без усилий, но лишь потому, что необходимую работу выполняет часть мозга, находящаяся за пределами осознанности. Нам лишь кажется, что мы принимаем решения, но часто сознание просто «оправдывает» выбор, уже сделанный бессознательными процессами. Мы становимся «пассажирами в собственном теле».
Если сознание — это лишь узкое горлышко, через которое проходит ничтожная часть того, что происходит в мозге, то оно не является активным агентом. В этой парадигме сознание может быть бесполезным побочным продуктом некоторых мозговых процессов — ментальным выхлопом от работы сложных нейронных сетей. А большую часть времени мышление — это нечто, что с вами происходит, а не то, что вы делаете.
Как это меняет гуманитарные и научные представления
Отказ от сущности сознания — это землетрясение для всей гуманитарной мысли. Традиционные представления о свободе воли, моральной ответственности, уникальности личности и даже нашей правовой системе построены на идее о том, что мы — рациональные, сознательные агенты. Если это не так, то вся структура нашего общества, основанная на индивидуализме, рушится.
Наука, в свою очередь, вынуждена переходить от поиска «вещи» к поиску «функции». Вместо того чтобы спрашивать «Что такое сознание?», мы спрашиваем: «Зачем оно нужно?» или «Какое преимущество естественного отбора оно дает тем, кто им обладает?». Мы начинаем рассматривать сознание как концепцию, похожую на «энтропию» или «теплоту» — удобные элементы историй, которые мы рассказываем, чтобы объяснить поведение сложных физических систем.
Отрицание сознания ставит под вопрос сами основы нашего общества: пока «сознание» философски оправдано, мы — индивидуальные личности с правами, вероисповеданием и общественным строем. А нам, ученым, приходится признать: чтобы понять, как работает человек, нужно перестать искать в нем душу и начать изучать процессы. Мы должны перейти от сущностей к функциям: нам нужно понять, какое преимущество естественного отбора дает сознание.
Кажется, мы добрались до самого края этой иллюзии.
Понять, что ты не отдельный, целостный субъект, а сложная совокупность враждующих и сотрудничающих факторов, которые просто собраны в один временный «костюм», — это мощнейший освобождающий опыт. Я перестаю цепляться за свою придуманную историю. Я перестаю быть пленником своего эго.
Теперь, когда я сам озвучил все эти парадоксы, попробуйте прямо сейчас: опишите свое ощущение присутствия, чувство тепла или легкого беспокойства, не используя слова «сознание», «разум», «я», «мысль» или «душа».
Получается?
Сложно, не правда ли? Наши инструменты познания — слова — сразу же возвращают нас в ту самую лингвистическую клетку, из которой мы только что пытались выбраться. Но именно в этом и заключается наша задача: не найти сущность, а увидеть процесс в чистом виде. И может быть, когда поиск загадочного внутреннего экрана наконец исчезнет, мы просто увидим реальную, ошеломляющую хореографию, на которой держится наш опыт, без всякой магии. И это, пожалуй, намного интереснее, чем любой, даже самый сложный, «я».