Нина широко распахнула окно и с наслаждением вдохнула свежий воздух, наполненный запахами мокрой листвы, перезрелых яблок, дымка и ещё чего-то, что бывает в воздухе только осенью. Такая свежесть и чистота, которая сейчас буквально вливалась в неё огромными порциями, была только здесь, в родном посёлке, там, где она родилась, где стоял дом её отца и деда.
Как же раньше она не замечала этого живительного, чудесного, вкусного воздуха, не видела захватывающего дух вида из окна на речной разлив? Почему не знала, как приятно прижать к лицу прохладную, влажную кисть рябиновых ягод, а потом откусить одну и ощутить на языке горьковатую вязкость сока?
Нет, конечно, она жила здесь с самого рождения и всегда дышала этим воздухом, а дом, построенный дедом много лет назад, по-прежнему стоит на высоком пригорке и смотрит большими окнами на широкую реку, которой явно тесно между двумя обрывистыми берегами. И старая рябина, всё сильнее разваливающаяся по сторонам десятком стволов, растёт здесь с незапамятных времён, и каждую осень опускает ветви почти до земли под тяжестью ягодных гроздей.
Всё это было всегда. И качели, подвешенные между берёзовыми стволами, и шершавые, чуть потемневшие от времени, но всё ещё золотистые брёвна родных стен, и собачья конура, в которой всегда жил очередной пёс, которого по неизменной отцовской привычке звали Тобиком.
Большому саду тоже было много лет, как и отполированной за годы до блеска скамейке у ворот, и тронутому ржавчиной почтовому ящику на калитке. Всё это Нина видела сотни раз — и не понимала, как это важно и нужно ей. И только едва не потеряв себя и свою жизнь, она, будто вновь родившись, с изумлением поняла, как прекрасно просто жить и видеть всё это вокруг.
Просто глубоко дышать, любоваться закатами и рассветами, чувствовать ладонями тепло дерева и любимых рук, вкус ягод и хлеба, запах костра и листвы. А главное — какое невероятное чудо просто двигаться, ходить, ощущать усталость в ногах и руках, знать, что в любой момент можно легко подняться и сделать то, что необходимо.
Взять вот этот стакан — самой, без чьей-либо помощи, налить в него ключевой воды из кувшина и выпить залпом, чувствуя, как перехватывает дыхание и от холода чуть ноют зубы. Всё это есть у каждого человека с рождения. Люди живут день за днём, год за годом, суетятся, всё время о чём-то думают, бегут, торопятся, всё равно опаздывают и снова стремятся догнать ускользающую жизнь.
Нина раньше тоже жила, как все. Тоже бежала куда-то, думая, что знает, куда и зачем. А потом её жизнь остановилась почти совсем, оставив лишь возможность дышать спёртым воздухом, чувствовать боль и думать. Боли становилось всё больше, а мысли — всё короче.
И вот, когда она думала, что всё кончено, пришло спасение. Она вернулась к жизни — к настоящей, полной: к свежему воздуху, саду, рябине, отцу, старой скамье и, главное — к возможности любить и быть любимой. Теперь она счастлива.
С ума её сводит простая возможность подойти и в любой момент обнять любимого человека, а потом — ничего не говоря, просто почувствовать, как его рука настойчиво, но очень нежно, поднимает её лицо за подбородок немного вверх, и заглянуть в его ласковые, тёплые, карие глаза, увидев в них своё крошечное отражение.
Семейство Смольковых в деревне любили, хотя они и не были коренными жителями. Очень уж хороши были мужчины в этой семье — все, начиная с деда, который много лет назад, в самом начале беспокойного двадцатого столетия, приехал откуда-то из Сибири и привёз с собой бесшабашную удаль и поистине русскую тягу к простору.
Заняв никому не нужный продуваемый ветрами косогор, на котором, по мнению местных, мог поселиться только ненормальный, широкоплечий и сильный, как медведь, Матвей почти в одиночку поставил просторный дом — совершенно невиданный в этих краях. Большой, сложенный из здоровенных круглых сосновых брёвен, он словно насмехался над старыми, потемневшими до серости, соседними домишками с провалившимися крышами и подслеповатыми окошками.
Закончив с удивительным домом, Матвей взял в руки ружьё и отправился в лес. Правда, как выяснилось, вовсе не на охоту на зверя, а, скорее, наоборот — для защиты лесного зверя от желающих незаконно поохотиться.
Матвей Смольков стал егерем.
— Было нормальное место для охоты, — ворчали завсегдатаи местных лесов. — Так нет же, свалился на нашу голову этот бирюк. Сам больше на медведя похож, чем на человека. Лучше бы уже был медведем — того хотя бы мёдом можно подкупить, а этого ничем не возьмёшь.
При этом Матвею совершенно не мешало странное и бестолковое послереволюционное законодательство, по которому лесникам запрещали носить ружья. Ходили легенды, что Матвей не раз отбирал ружья у браконьеров и якобы буквально завязывал их вокруг шеи нерадивых охотников.
Конечно, такой богатырь, да ещё и с огромным домом, недолго оставался один. Без лишних раздумий за него выскочила первая красавица этих мест. Причём так поспешно, что даже забыла спросить обязательного родительского благословения. Сначала её хотели проклясть за нахальство, но потом быстро простили — уж очень видная пара получилась из Матвея и Анны.
Оба высокие, статные, сильные, русоволосые — словно вышли из русской сказки. И, как в былинах, не откладывая дела в долгий ящик, молодые начали производить на свет сыновей.
Через двадцать лет Анна, переплетая по-прежнему густую и толстую косу, в которой уже поблёскивали серебряные ниточки, с гордостью смотрела на пятерых крепких и разновозрастных мужчин — мужа и сыновей.
А потом судьба решила, что слишком многое дала этой Анне, слишком долго она была счастлива. Пора бы знать — и счастье кончилось навсегда. Пришла война, с которой ни Матвей, ни два старших сына не вернулись. Анна втайне благодарила Бога за то, что младшие — Михаил и Юра — были слишком малы, чтобы идти на фронт.
Она выжила, выстояла, вынесла всё испытания и потери. Мишка и Юрка росли обычными послевоенными пацанами, полусиротами. Они, как все, голодали, работали, подворовывали при случае, рано попробовали самогон и табак; но, видно, порода и кровь Смольковых не дала им стать ни бродягами, ни бандитами, ни пьяницами.
А ещё была мама — от знаменитой красоты, от которой не осталось почти ничего, кроме горящих на худом, измождённом лице огромных, прекрасных глаз. Ради матери пацаны были готовы на всё, даже на то, чтобы распрощаться с привольной жизнью и идти учиться и работать.
Потом началась обычная жизнь двух молодых мужчин в восстановленной советской стране. Михаил, который был больше всех похож на погибшего на фронте отца, занял его место главы семьи.
Да и делом он занялся тем же самым, чем когда-то занимался отец — стал местным егерем.
— Ох уж этот лес, — вздыхала Анна. — Мишка и так не слишком компанейский был, а в лесу, да ещё в одиночестве, совсем одичает ведь.
У Юрия жизнь сложилась по-другому. После многих лет мучений и раздумий он всё-таки женился на чудесной девушке, с которой, как выяснилось, они взаимно вздыхали друг по другу с девятого класса, и поселился с женой в отцовском доме. Через несколько лет у них родилась дочь Нина, и Анна, совсем уже старенькая, радостно вздохнула:
— Ну вот, всё-таки дожила до внучки, дождалась.
Она провела дрожащей ладонью по волосам малышки:
— Я ведь когда-то думала, что у нас с Матвеем внуков человек двадцать, не меньше будет... А жизнь, видишь, как распорядилась. Мишка уже отрезанный ломоть, так и останется бобылём, как говорится, до конца жизни. Да и Юрий долго не решался, ведь почти сорок лет мужику, а только-только дочку родил. Отец их когда-то порешительнее был...
Анна утирала тихие слёзы и смотрела сквозь подрагивающую пелену на размахивающую руками и ногами первую представительницу нового поколения Смольковых — Ниночку.
Впрочем, Нина так и осталась первым и единственным представителем этого поколения. Видимо, что-то разладилось в могучем роду мужчин Смольковых. К тому же, когда Нине исполнилось десять, её мама заболела и тихо ушла из жизни. Юрий, похоронив жену, а следом и маму, остался с дочерью вдвоём.
Был, правда, ещё брат Михаил, рыскающий где-то по лесам. Но виделись они редко, и каждый раз Юрий невольно замечал, как старший брат становится всё больше похож на медведя. И вдруг Михаил вышел из леса и больше туда не вернулся.
— Не могу смотреть на то, что там делается, Юрка, понимаешь?
Продолжение