Понимаешь? – перебила её свекровь, будто наступила сапогом на её мольбы. – А помочь матери родного мужа, значит, кишка тонка? Совесть в командировке ?
В затхлой атмосфере кухни, где пахло дешевым растворимым кофе и безысходностью, кипел настоящий итальянский страсти. За обшарпанным столом, помнившим лучшие времена, разворачивалось сражение не на жизнь, а на смерть – битва между невесткой и свекровью, две женщины, связанные ненавистью и, увы, родственными узами.
На одном фланге – Алевтина, в миру просто Аля, невестка с семилетним стажем и взглядом загнанной лани. В её глазах плескалась усталость и отчаяние, а руки, вечно занятые домашними хлопотами и заботами о двоих сорванцах-близнецах, выдавали её возраст. На другом фланге – Тамара Игнатьевна, свекровь с амбициями императрицы и апломбом танковой дивизии. В её глазах, как в омуте, тонула обида на весь мир, а губы, поджатые в презрительную гримасу, красноречиво говорили о её недовольстве всем и вся.
Между ними, невольным свидетелем этой драмы, сидел Егорка, старший сын Али и Кости, и старательно пытался изобразить интерес к конструктору "Лего", хотя на самом деле каждое его движение выдавало нервное напряжение.
Тамара Игнатьевна, сверкая золотыми коронками, словно маяками бедствия, театрально вздохнула, доставая из бездонной сумки цвета фуксии кружевной платочек, которым явно собиралась вытереть не только слезы, но и душу невестке.
– Алевтина, душечка, ну что же это такое? Куда катится мир? – прогнусавила она, словно солировала в похоронном марше. – Выгоняют меня, старую, из квартиры. На улицу!
Аля закатила глаза, тихонько пробормотав себе под нос: "Опять двадцать пять". Этот спектакль она видела уже не первый раз, пьеса называлась "Бедная я, несчастная, пожалейте меня".
– Тамара Игнатьевна, мы уже этот вопрос обсуждали вдоль и поперек, как старую пластинку. Кредит в четыре миллиона – это не шутки. И я прекрасно вас понимаю, но…
– Понимаешь? – перебила её свекровь, будто наступила сапогом на её мольбы. – А помочь матери родного мужа, значит, кишка тонка? Аль совесть в командировке?
Аля глубоко вздохнула, стараясь не сорваться на крик. Их семейный бюджет трещал по швам: ипотека, два детских сада, кружки, секции, вечные "хотелки" детей, коммуналка, еда, дорога. Где взять еще четыре миллиона, она просто не представляла.
– Тамара Игнатьевна, ну откуда у нас такие деньги, вы же прекрасно знаете! Мы и так живем в кредит, как мухи в паутине.
– Живете, как сыр в масле! – парировала свекровь, сверкнув своими золотыми зубами. – На курорты заграничные разъезжаете, шмотки дорогие покупаете… На мать мужа, значит, денег жалко?
Егорка, бросив конструктор, робко спросил:
– Мам, а мы когда в Диснейленд поедем? Ты же обещала…
Аля с грустной улыбкой взглянула на сына:
– Обязательно поедем, солнышко. Вот только…
– Вот именно! – торжествующе воскликнула Тамара Игнатьевна, словно выиграла в лотерею. – Вместо этих ваших дурацких Диснейлендов лучше бы помогли матери ноги не протянуть под забором!
Аля почувствовала, как в груди поднимается волна негодования. Она долго терпела её придирки, оскорбления, вечное недовольство. Но всему есть предел.
– Тамара Игнатьевна, а не офигели ли вы часом? С какой стати мы должны расплачиваться за ваши финансовые подвиги? На что вы взяли эти деньги? На новую шубу из соболя для вашей болонки Жужи?
Лицо свекрови покрылось багровыми пятнами.
– Ты как со мной разговариваешь, хамка неблагодарная? Я старше, я мать твоего мужа! – завопила она, брызжа слюной.
– А я мать его ребенка! И жена! И я работаю, как вол, чтобы у вас тут все было в шоколаде! А вы, вместо того чтобы внуками заниматься, по банкам шастаете, как угорелая, и кредиты берете направо и налево!
Тамара Игнатьевна разрыдалась. Слезы текли по её накрашенному лицу, размывая макияж и превращая её в жалкое подобие плачущей королевы.
– Я… я хотела как лучше… Хотела… чтобы у моего Сашеньки все было… Он же младшенький, а вы ещё заработает.
– Что у вашего Сашеньки было, Тамара Игнатьевна? – ядовито перебила Аля. – Третья квартира в ипотеку? Или новый джип, который он не сможет заправить?
Тут Алю прорвало. Все, что она так долго держала в себе, вырвалось наружу, словно пробка из бутылки шампанского.
– Да какого хрена ты к нам прицепилась, кровопийца ты этакая! – заорала она, сорвав голос. – Сама набрала кредитов, как дурак фантиков, а теперь мы должны за это расплачиваться? Шла бы ты к тем, кто тебя надоумил на эту аферу! Мы к твоим долгам никакого отношения не имеем!
Воцарилась звенящая тишина. Тамара Игнатьевна смотрела на Алю выпученными глазами, словно увидела перед собой невестку, а чудовище из преисподней. Егорка, испугавшись, забился под стол.
Аля тяжело дышала, пытаясь успокоиться. Она знала, что перешла все границы. Но она больше не могла молчать.
– Тамара Игнатьевна, я понимаю, что вам сейчас плохо. Но мы не можем вам помочь. И я вас прошу, больше не приходите сюда с этими разговорами. У нас своя семья, свои заботы. И мы сами будем решать свои проблемы.
Свекровь, как будто очнувшись от гипноза, молча поднялась, схватила свою сумку цвета фуксии и, не проронив ни слова, вышла из квартиры.
Егорка вылез из-под стола и обнял мать за ноги.
– Мамочка, ты больше не будешь так кричать?
Аля присела и крепко обняла сына.
– Нет, солнышко. Больше не буду.
Она устремила взгляд в окно, стараясь успокоиться. За окном завывал промозглый ноябрьский ветер, предвещая скорые холода. "Главное, чтобы после этой бури выглянуло солнце, – подумала она. – Иначе мы все утонем в этой безнадеге". Впереди её ждало еще много трудностей, но одно она знала точно: она больше не позволит никому вытирать об себя ноги. И ради этого она готова была пойти на что угодно. Ведь у неё была семья, которую она должна была защитить. Любой ценой.
Всем самого хорошего дня и отличного настроения