Бойцы
Горячей воды в госпитале не было, и мы, взяв чайники, поспешили их нагреть. За чайниками нам пришлось бежать в другой корпус. Сориентироваться в темноте мне всегда проблематично. Как-то раз мы шли из блиндажей, я отстала и пошла куда-то не туда. Хорошо, что Ангелина заметила меня и позвала. Я шла на её голос через кусты. Поэтому сбор чайников у нас занял много времени.
— Мы думали, вы не придёте, — заговорили бойцы.
— Ну, мы же обещали, — сказала я, разгружаясь прямо на пол.
— Думали, что вы устали и решили идти отдыхать, — они, очевидно, были рады, что это не так.
— Нет, ребята. Мы вас помоем, а потом у нас ещё реанимация. Там очень ждут прихода сестёр.
— Так уже совсем вечер. Вы, наверное, устали? — не унимались бойцы.
— Всё нормально. Мы не устали, и даже если устали, то мы приехали сюда для того, чтобы вас собирать на эвакуацию. Если бы мы решили отдохнуть, то поехали бы на море, — решила я пошутить и успокоить ребят.
Подойдя к бойцу, у которого было натянуто до шеи одеяло, я улыбнулась и начала диалог.
— Ты сможешь спуститься вниз? — спросила я, потрогав его землистые волосы.
— Я попробую, — облизав пересохшие губы, тихо сказал боец и закашлял.
Вообще сейчас время простуд, и ребята почти все кашляли и сопливили. Оно и понятно. На Донбассе в это время дожди, и блиндажи, как правило, ими залиты.
— Простыл? — спросила я, погладив бойца по руке.
— Немножко. Спал в воде, — он смотрел на меня не отрываясь.
Вообще я не люблю, когда они ловят мой взгляд. Я как-то писала, что почему-то именно в их глазах я вижу отражение Бога, какой-то духовной силы. Не могу это описать словами. Но после их взгляда мне как в церкви, когда посещает благодать, хочется плакать. Это не слезы горя или роптания. Это будто благодать. Будто всё, что было до его боя, обнулилось, очистилось, и сейчас лежит абсолютно чистый внутри человек. Как мне хочется, чтоб вы меня поняли, но, наверное, я не смогу это передать словами…
— Мало. Еще нужно спуститься, — сказала я бойцу, который с большим трудом пытался сползти ниже.
Наконец у нас это получилось, и я, подставив таз, начала пытаться вымыть ему голову. Но сколько бы я ни старалась, голова все равно была грязной, а вода — черной.
— Все нормально? — спросила я бойца, интуитивно почувствовав что-то.
— Да.
С трудом помыв голову и вытерев ее полотенцем, я принялась за тело.
— Ты можешь поворачиваться? — спросила я.
— Наверное, нет, — тихо сказал боец.
Открыв одеяло, я увидела, что повязка у бойца сильно кровит.
— Когда оперировали? — спросила я, просто встав в ступор. То ли от усталости, то ли от желания помыть действительно грязного бойца, я не задала ему очень важные вопросы. Я всегда задаю вопросы. Всегда!
— Что? — спросила Ангелина.
— Он течет, — сказала я, пытаясь, наученная опытом при бойце, сохранить спокойствие. Потом повернулась к нему и попросила позвать врача.
Медики пришли тут же, а я стояла, облокотившись о стену, и молила только о том, чтобы внутри все у него было нормально. Я сама медик, и я знаю, что нельзя трогать человека с таким ранением в живот.
— Это я виновата, — сказала я Ангелине, выйдя в коридор.
— Ира, он сильно кашлял и постоянно напрягал живот, — пыталась успокоить меня она.
— Но я не спросила его о ранении. Почему я не спросила его о ранении?
— Это не твоя вина, — продолжала Ангелина.
Я ничего не ответив, просто вернулась к нему.
— Зачем ты шевелился? — спросил врач.
— Это кашель, — боец пытался прикрыть меня.
— Это я его попросила, — сама заговорила я.
Врач ничего не ответил и вышел из палаты. За ним вышел медбрат, а я перекрыла ему дорогу.
— Что ему будут делать? — спросила я.
— Зашивать. Швы разошлись.
— Я могу быть с ним? — просила я.
— Да, пожалуйста.
Я вернулась в палату и присела на кровать.
— Прости меня. Я должна была спросить, а я…
— Все нормально, — перебил меня боец.
— Но тебе сейчас будут опять зашивать, и я переживаю, как ты себя чувствуешь.
— Я прошел такой ад, что это просто ерунда, — попытался улыбнуться он.
Только встав на путь медика и сама проводя манипуляции, я поняла, что врач, медсестра, фельдшер — это тоже люди. Люди, на которых колоссальная ответственность, и которые, хоть и не имеют права на ошибку, могут ошибиться.
— Не переживай, я все держу и контролирую, — сказала я бойцу с кучей банок и трубок.
— Вы тоже не переживайте. Подлечите нас, и мы пойдем обратно, и вас не подведем, — сказал боец.
И ребята, войны — это тоже люди. Такие, как мы с вами. Они тоже могут ошибаться, бояться и брать ответственность за другие жизни.
— Как ты думаешь, как боец со швами? — спросила я Ангелину.
— Как ты думаешь, как боец со швами? — спросила я Ангелину.
— Да нормально всё у него. В понедельник эвакуация. Поедет в Москву.
— Если бы не я, его бы не шили опять, и он бы не потёк, — сокрушалась я.
— Он так кашлял, что потёк бы по-любому. Ну не мог разойтись шов только от движения вниз, причём без нагрузки. Это могла быть только последняя капля, а кашель у него больше суток. Он простужен.
Я понимала, что в её словах есть доля правды, но сложно быть той самой последней каплей.
Эта ситуация мне во многом помогла. Не нужно слишком надеяться на свои знания и опыт. Ты можешь ошибиться, даже если полностью уверен в обратном. Я всегда шла к самым тяжелым, будь то дети или бойцы. Я всегда знала, что делаю, а если сомневалась, то звала старших. В какой-то момент я решила, что всё знаю сама, и благодарна Богу, что он мне показал обратное. Самые страшные ошибки совершаются именно в тот момент, когда человек думает, что он всё умеет и знает, что ему больше не нужно ничему учиться. Брать ответственность — это одно, а быть чересчур самоуверенным — это другое.
В какой бы сфере вы ни работали, всегда оставляйте место для того, что и вы можете ошибаться. А ещё я поняла важную вещь: не осуждайте за ошибки других. Этим другим однажды можете стать именно вы.