Опыт трудившегося в геофизике с образованием журналиста и навыками ватоката.
Меня зовут Тимур, мне 24 года. Свои редкие диалоги с работодателями я начинал именно так — надо было сказать хоть какую-то правду. Несмотря на то, что сочинительство в резюме давало нужный результат, проводя меня по первым этапам собеседований, ничем серьёзным это никогда не заканчивалось. Помню, как меня пригласили для личного знакомства в один из коммерческих банков на должность специалиста по связям с общественностью. Надеясь изменить своей непунктуальности, я проснулся по будильнику, жертвуя несколькими часами сна, завтраком и прочими утренними радостями, вызвал такси, несмотря на пустоту в карманах, и отправился устраиваться на работу.
Оказавшись на месте заблаговременно, я стал рассматривать стеклянную башню, в которой располагался банк. На меня производил приятное, художественное впечатление стеклянный фасад, за которым была видна офисная жизнь и мебель. Компьютеры, цветы в горшках, стеллажи с разноцветными папками, столы, обставленные канцелярскими предметами, и стулья, на которых крутились некоторые сотрудники, создавали спокойную и тихую атмосферу, полную стабильности и благополучия. В мою задранную вверх голову пришло твёрдое осознание, что я здесь нахожусь не более чем за этим впечатлением. С этой мыслью я отправился не в рассматриваемое мной здание, в котором была назначена встреча с работодателем, а в соседнее, чтобы наконец позавтракать, оставив в модной столовой уже последние деньги.
Несколько минут я переживал о своём манкировании и вёл с собой диалог, в ходе которого выяснилось, что я поступаю честно, хоть и по обыкновению глупо. Сотрудник по подбору персонала, приглашая меня на собеседование, дал понять: «Наша цель — создавать лучший онлайн-банк в стране». Но дело в том, что мне плевать на этот банк и на рейтинг лучших онлайн-банков, поэтому я никак не мог разделять озвученной цели. За завтраком я косился на большое стеклянное здание и с тоской понимал, что, снова отказавшись от чужих целей, я остался ни с чем, потому что своих я сформулировать не мог.
Проявляя такую капризность и легкомысленность, я часто менял сферы деятельности, однако везде в скором времени начинал себя чувствовать персонажем ситкома, недовольным своим положением. Поэтому, предположив, что опыта, которого я набрался, достаточно, чтобы не вписываться в чужое дело, я стал заниматься развитием собственного бизнеса, став генеральным директором ООО «POH U EAST».
От столь важных дел меня отвлекла недельная командировка в Москву. Летняя столица, хорошая квартира в благоустроенном районе, снятая работодателем, и достойная оплата труда — вещи приятные, однако они снова не оказались способны преодолеть тот залипон, который захватывал меня во время трудового процесса. Закручивая (или раскручивая) очередную гайку, я внезапно осознавал, что не думаю ни о чём, кроме того, что «как-то туго она идёт», внутренне не соглашаясь с утверждением Белинского об «облагораживающем воздействии труда на человека». Тогда я окончательно порешил избегать выполнения подобных действий, получай я за них хоть и в 5 раз больше денег. Голову снова замучил вопрос о том, что, исключая деньги из ориентиров собственной деятельности, я остаюсь без ориентиров вообще. Возвышенные мысли о свободе в бедности и творчестве не находили практического воплощения — на практике я был просто в бедности.
В этот период мне поступило предложение от товарища, который случайно наткнулся на сообщение о геологической экспедиции на Чукотку, отправиться туда вместе. К этому предложению я отнёсся с большим интересом и слепым согласием, так как слово «экспедиция» тронуло во мне романтические чувства и было резко противопоставлено всем видам деятельности, которыми я занимался. Долго не думая, мы отправили заявку и получили ответ: «Неактуально». Расстроившись, я вернулся к развитию бизнеса, мучаясь бездействием и сомнениями. Однако в скором времени муки развеяло сообщение девушки, к которой мы обращались. Сперва я удивился, увидев от неё уведомление, подумал: может, она признается мне в любви, но — нет. Вместо экспедиции на Чукотку было предложено отправиться на полтора месяца в леса Архангельской области. Нечто романтическое вновь колыхнулось во мне, и я, разумеется, согласился. Товарищ вдруг сослался на важные дела и с этого предложения соскочил. Ему я и передал управление ООО.
Мне купили билет на поезд из Санкт-Петербурга и описали характер предстоящих работ — заземление электродов, смотка и размотка проводов, помощь в бытовых делах. В двух словах описали местность, в которой предстоит находиться, условия труда и пребывания там. Позже, уже в экспедиции, разговор об «условиях» со мной завёл один из коллег, трудящийся там около 3-х месяцев, обратившись ко мне с вопросом: «Ну, как тебя сюда заманивали?»
До отправления под Архангельск оставалось 10 дней, и я занялся подготовкой к грядущей работе. Нужно было купить ряд вещей из списка, который предоставила написавшая мне девушка, необходимых в экспедиции: дождевики, болотные сапоги, берцы, противоэнцефалитные костюмы и пр. Контора за это башляла, поэтому я не скупился при выборе снаряжения. Собрав всё необходимое и проведя несколько «тематических» тренировок с нагрузками на ноги (в экспедиции предстояло много двигаться), я встретился с родными и друзьями, предупредив их о своём скорейшем отъезде. Слово «вахта», которое употребляли в своей речи вопрошавшие о моём будущем местоположении, меня очень обижало. Родственников я вежливо поправлял, друзьям сначала говорил «мать твоя вахта», затем вежливо поправлял.
В день отъезда родителям, изъявившим желание меня проводить, я выразил свою готовность отправляться, но вдруг столкнулся с сомнением в своей готовности со стороны отца, возмутившегося отсутствием в моём багаже сигарет. На логичный ответ о том, что я не курю, он выразил ещё большее возмущение моей несмышленостью, которая препятствовала пониманию необходимости наличия сигарет как валюты, которую я могу выгодно на что-нибудь обменять. Всё же отклонив его предложение, желая отдохнуть от всех форм сделочных отношений, мы отправились на Ладожский вокзал.
Когда поезд тронулся и повёз меня к месту пересадки, я стоял в коридоре вагона рядом со своим купе, опершись на поручень, и наблюдал за окном виды удалявшегося ночного города. В поезде ехало ещё два человека, с которыми нам предстояло вместе трудиться. Один из них зашёл в моё купе с целью знакомства и стал спрашивать меня по имени (он знал его из общего билета). Я повернул к нему голову и сказал, что стою у окна. Подойдя ко мне и протянув руку, знакомство он начал с лаконичного вопроса: «Геолог?» Руководствуясь важностью позы, которую я занял, смотря в окно, я почти соврал ему, ответив положительно. Но, быстро поняв, что в скором времени и так станет ясно, что я не геолог, всё же сказал правду. Большой охоты общаться в ту ночь у меня не было, и, довольствуясь шапочным знакомством, я сообщил коллеге о своём намерении лечь спать.
Утром меня разбудил проводник, предупреждая о скором прибытии к месту назначения. Следующие 4 часа предстояло провести в ожидании другого поезда, который повезёт нас в населённый пункт, где нас встретит водитель, на автомобиле которого мы поедем уже в лес, где разбит палаточный лагерь. Часы ожидания коллега, знакомившийся со мной ночью, предложил скрасить прогулкой по карельскому городу. Я согласился и, предположив, что школьник с портфелем, проехавший мимо нас на велосипеде, направляется в сторону города, посоветовал идти за ним. Мы шли молча, жевали яблоки и наблюдали за окружавшим нас запустением, говоря что-то только тогда, когда понимали, что молчание длится уже долго. Не испытывая большого интереса к променаду, я в скором времени вернулся на вокзал.
Доехав до рабочего посёлка, мы встретились с водителем, в обществе которого также был повар, выехавший из лагеря с целью покупки провизии. Перед тем как отправиться в лес, встречавшие нас коллеги жадно и отчаянно пользовались возможностями едва ловившей сети — звонили родственникам, пробовали скачать на телефон кино. Будучи поглощены этим процессом, знакомство наше было отложено на время, которое мы проведём в дороге.
По пути водитель очень аккуратно спрашивал, бросая короткий взгляд в салонное зеркало: есть ли у нас опыт подобных работ, имеем ли мы представление о том, куда приехали и чем нам предстоит заниматься. Создавалось впечатление, будто новоприбывшие в машине знают, что едут в лагерь, но не знают, что — в концентрационный. Это впечатление несколько развеяли, рассказав нам о более чем комфортных условиях проживания, лёгкости самой работы, отдельно указав разве что на большие физические усилия, которые предстоит прикладывать. Подобные предупреждения меня никогда не смущали ввиду активного занятия спортом, не смутили и тогда. К тому же, по рассказу коллег, список не справившихся с нагрузками и покинувших лагерь состоял всего из двух человек — молодой девушки и мужчины в возрасте 70 лет, однодневному пребыванию которого все очень удивлялись. Тогда я не понимал, насколько велико будет моё искушение добровольно пополнить этот список.
К лагерю мы приехали около полуночи, поэтому возможность осмотреться в новом месте была ограничена лучом фонарика. Постояльцы вежливо предложили новичкам помощь в сопровождении до туалета, расположенного метрах в 30-ти от лагеря, но все отказались, подозревая в себе способность самостоятельно добраться до нужного места. Подозрения эти оказались безосновательны, и в скором времени ночную тишину нарушили крики потерявшегося новичка, которого спешили выручать.
Коротко со всеми познакомившись, я вошёл с вещами в палатку и расположился на освободившейся в тот день раскладушке. Несмотря на то, что внешне палатка казалась огромной, внутри помещались только три спальных места, небольшой столик и печка. Перед отбоем к нам зашёл старший отряда, спросил о моём трудовом опыте и рассказал о распорядке дня. От него я ещё раз услышал замечание о физических нагрузках, выражавшихся в преодолении больших расстояний, и снова не смутился этому замечанию, считая себя подготовленным ко всему, что требует такого рода усилий. В скором времени лагерь, на несколько часов подвинувший время отбоя по причине пересменки, заснул, набираясь сил перед рабочим днём.
Строгого времени подъёма не было установлено, но в 8:30 нужно было быть готовым выходить к месту работы, выслушав на планёрке поставленные задачи. Чтобы успеть позавтракать, собраться и сделать утренние дела, все вставали примерно в 7–7:15.
Утром солнечный свет позволил должным образом осмотреть местность, на время ставшую нашим домом. Быт в лагере был организован полноценно: 5 палаток с печками, 3 из которых населяли группы людей, одна представляла из себя кухню, в которой трудился и спал повар, пятая же, расположенная у реки, служила баней, в которой по вечерам мылись и стирали бельё. На территории лагеря были установлены 2 умывальника, где чистили зубы, мыли посуду и т. д. В центре лагеря стоял стол, занятый посудой с напитками и питанием.
Позавтракав кашей и напившись чаю, я оделся в противоэнцефалитный костюм и болотные сапоги. Собрал рюкзак, взяв с собой дождевик, выданный мне перцовый баллончик против диких животных, срок годности которого истёк год назад, воду и обед, который повар каждый день готовил заблаговременно. Такой набор необходимо было иметь при себе всякий раз, когда покидаешь лагерь.
Основная работа, то есть электроразведка, проходила в парах. Впереди по проложенному в GPS-навигаторе маршруту шёл «гарминщик» (местное название должности, связанное с фирмой навигаторов Garmin), который заземлял электрод, принимающий ток, в указанной точке. Сзади, в 50 метрах, шёл оператор, заземлявший такой же электрод, а затем проводивший на устройстве измерения, показывающее отсутствие или наличие аномалий. «Точки» в геофизике называются пикетами, они образуют собой некоторые линии, называющиеся профилями, профили, в свою очередь, образуют планшеты. Также, помимо разведки, нужно было заниматься смоткой (процесс сбора кабелей и электродов, подающих ток, выполнялся после закрытия планшета) и размоткой (процесс растяжения кабелей от генератора и заземления электродов, подающих ток, выполнялся при начале измерений на новом планшете). Замечу, что рабочие процессы я описал, полагаясь исключительно на свой скромный опыт, не видя необходимости углубляться в тонкости, которые при желании можно изучить, обратившись к соответствующей литературе.
В первый рабочий день прибывшим падаванам нужно было въехать в суть работы, поэтому с целью обучения к уже сформировавшимся парам добавили по одному новенькому. Выслушав поставленные задачи, все направились к месту проведения измерений.
Уверенность в собственных физических способностях быстро развеивалась, сталкиваясь с внешними обстоятельствами. Дорога в привычном её понимании закончилась практически сразу, после выхода из лагеря. Чем глубже мы продвигались в лес, тем сложнее становился маршрут. Геофизики, при знакомстве показавшиеся мне хлюпиками, втопили по пересечённой местности так, что в попытках поспевать за ними я обращался к высшим силам с просьбой каким-нибудь образом замедлить их либо ускорить меня. Несколько раз я ловил устойчивое, крайне живое ощущение скорейшего падения замертво.
Возможно, всем, кроме меня, в утреннюю кашу добавляли спидов, иначе я не могу объяснить причину, по которой даже топкое болото не замедляло этих марафонцев. Напротив, они считали болото местностью, где можно увеличить темп. Моя же скорость упала значительно, к тому же в скором времени я вообще перестал двигаться, провалившись по колено. В глазах подоспевшего ко мне на помощь коллеги читался вопрос: «Ну шо ты, журналист?»
Разделившись, группы отправились к своим профилям. Я был в обществе старшего в отряде и его, можно сказать, заместителя. К месту, где предстояло проводить измерения, мы добрались к полудню и, прежде чем приступить к работе, решили отобедать. Коллега соорудил седалище, эффектно уебав ногой по сухостою. Началась трапеза.
Здесь отдельно выскажусь о питании. В полевых условиях, разумеется, трудно создавать кулинарные шедевры. Повар был ограничен и техникой, и продуктами. Однако своим инвентарём он пользовался очень умело. В рационе у нас всегда были супы, вторые блюда, салаты, компоты и морсы. Меню не надоедало, а по вкусовым качествам блюда на порядок превосходили то, что я готовил в городе, не испытывая никаких ограничений. К тому же повар, целый день проводивший на базе, стремился разнообразить рацион, поэтому на столе периодически появлялись подгоны в виде блинов, жареного картофеля с грибами, собранными в лесу, чая с лесными ягодами.
Отдельное место в рационе — это сладкое. Сладкого там хотелось всегда и хотелось много. Перед выходом на работу вся команда набирала в ладони столько леденцов, сколько могло поместиться. Однако главный источник не только глюкозы, но, пожалуй, и дофамина с серотонином — это сгущёнка. Я видел, как люди выпивали залпом бутылку пива, как пили залпом водку, но никогда не видел, чтобы подобным образом опустошали целую банку сгущёнки.
В общем, с поваром нам сильно повезло, все были ему благодарны и довольны его работой. Питаясь полноценно, даже имело смысл продолжать тренировки, пользуясь сооружённым между двумя деревьями турником.
Закончив трапезу, мы приступили к проведению измерений. Те, кто не имел профильного образования в области геологии, были избавлены от необходимости глубоко разбираться в измерительных процессах, а затем, уже на базе, заносить полученные данные в компьютер. Сама работа была элементарной, основная трудность заключалась в преодолении расстояний.
Если бы я писал текст исключительно о работе в лесу, то заголовком бы сделал словосочетание: «Профессия — пешеход». Главное действие, которое требовалось в экспедиции — ходьба. Мои представления об этом процессе, а также предупреждения команды, не смущавшие меня, радикально отличились от обстоятельств в реальности. Какие бы правильные слова ни были подобраны, у человека, бывавшего в лесу лишь с прогулочной целью, в голове так или иначе будут рисоваться знакомые образы тропинок, аллей и удачно расположенных пеньков, приглашающих отдохнуть.
На практике же «ходьба» порой приобретала совершенно иные формы передвижения. Каждый день приходилось пробираться сквозь густые заросли карликовых деревьев, ветки которых царапали кожу, а листья обливали в высшей степени освежающей росой. На маршруте постоянно возникали препятствия в виде бурелома, который нужно было перелазить, рек, которые обычно переходились вброд и только с целью развлечения — по упавшему дереву. Если ты промок, то варианта сбегать до базы, чтобы переодеться, разумеется, нет. Максимум, что ты можешь в этом случае сделать — выжать одежду. Провалиться по колено — обычное дело, на которое даже не обращают внимания. Провалиться глубже — повод сделать смешное замечание по рации: «Напарник по слоника провалился». Однако в моём случае «по колено» и «по слоника» — ситуации одинаковые, так что замечаний таких не делали.
Тропинки были протоптаны только господами геофизиками, и передвижение по ним заканчивалось быстро. Ныряя же в лес, в лучшем случае нога будет наступать на траву или мох, но и под ними часто ждали глубокие ямы, встречаясь с которыми путник занимал положение «лёжа». С опытом, когда слышишь громкий возглас «да блять!», понимаешь, что, скорее всего, коллега сейчас занял именно такое положение.
Возвращаясь к первому рабочему дню, замечу, что я был глубочайше поражён (избегаю мата) нагрузками бригады. Телефон показывал информацию о 27 пройденных километрах. Не чаще раза в несколько месяцев такое расстояние я преодолевал в удобной обуви по городским улицам, знакомясь же с пересечённой местностью, я сразу «топнул» (местный сленг) в болотниках почти «тридцаточку». В бивуак я возвращался, чувствуя в ногах усталость, сравнимую с усталостью измождённого пустынника. И всё же, несмотря на столь резкий вход в профессию, мыслей ретироваться тогда не возникло. Я рассчитывал привыкнуть к нагрузкам и соответствовать общему уровню.
Выходных в экспедиции не было, однако мне, как новенькому, ахуевшему (не избегаю мата) в первый день, его предоставили с целью восстановления. Поэтому на следующее утро, когда все выдвинулись на работу, я остался в лагере с задачей выкопать какую-то яму. Справившись с этим за несколько часов, я хотел наполнить свой день деятельностью, которая бы мне позволила чувствовать себя отдохнувшим и восстановившимся. Потренировавшись на турнике, затем с гирей, вдоволь нагулявшись, я развлекал себя холодными омовениями. Не знаю, чем я руководствовался, но после омовений, весь мокрый, я лёг спать. Разумеется, на следующий день я заболел.
Ни характер работ, ни возникающие в процессе сложности не возбуждали во мне желания собрать вещи, возложить их на спину и пешком уйти в Санкт-Петербург. Состояние здоровья это желание возбудило. На работу я вышел, уже чувствуя неладное, подозревая, что меня скоро накроет. Мысли стали очень мрачными, так как я понимал, что больным просто не вывезу такую работу. Эмоциональное состояние будто отражалось и на внешнем мире — тучи окрасили небо в чёрный, вдали тяжело вздыхал гром, шёл сильный дождь. Чувствуя высокую температуру и прочие симптомы болезни, я тащил по лесу привязанную к рюкзаку катушку кабеля, промокая всё сильнее. Переходя реку вброд, я сильно загнался, уверенно полагая, что мой организм не перенесёт такого удара, и я останусь удобрять леса Архангельской области. Я твёрдо решил уехать на следующий же день, проклиная злой рок, настигший меня в обстоятельствах, в которые я себя поместил, надеясь на личностный рост.
Вернувшись в палатку, я рухнул на свою раскладушку, с трудом снял мокрые вещи, закопался всем телом в лежавшие рядом шмотки и стал трястись от озноба. Корчило меня сильно, со стороны могло показаться, будто актёр-любитель изображает приступ эпилепсии. Удивлённые коллеги, которым я ничего не говорил о своём самочувствии, подошли ко мне. Один из них заботливо, как родитель, испуганный состоянием своего ребёнка, спросил: «Тимур, тебя чё ебёт-то?! Температура, что ли?»
Не буду подробно останавливаться на болезни и описывать трудовые будни в этом состоянии. Больничных там нет, поэтому отлежаться не было возможности. К тому же я в первый раз в жизни испытал что-то типа коллективной ответственности. На следующий день намерение уволиться я отложил, обхававшись таблетками и надеясь на выздоровление. Каждой ночью я думал, что утром объявлю о своём отъезде, но, просыпавшись, глотал пилюлю и шёл работать, хоть и сильно ныл в процессе. Мне очень не хотелось упускать возможность получить то, зачем я приехал. Погода была отвратительной — солнце не появлялось на небе ни на минуту, постоянно шёл дождь, по ночам было жутко холодно.
Тем не менее, с каждым днем здоровье несколько поправлялось, и дней через 10 болезнь полностью отступила. Поводов ныть и собираться домой не стало, поэтому я начал с некоторой жадностью учиться тому, чего не умел (к своему стыду признаюсь, я не умел открыть даже банку сгущёнки). Несмотря на то, что приобретённые навыки — типа колки дров, разжигания костра, растапливания печи, зашивания порванной одежды — база, которую приобретают ещё мальчиком, этот пробел я заполнил только в экспедиции.
К болезни же в итоге я отнёсся не как к злому року, а с большой благодарностью. Болезнь сильно осадила мою мнительность, ведь «на воле» я считал даже самую небольшую температуру весомой причиной обеспечить себе полную иммобилизацию. В экспедиции же я убедился в правдивости слов (сперва меня раздражавших), которые, подбадривая, говорили коллеги, типа: «Это всё в голове», «Ты можешь всё» и «Ты даже не подозреваешь о возможностях своего тела».
И действительно, с каждым днём я узнавал себя всё лучше, удивляясь, как стремительно развеиваются многие выводы о себе, как я умею жить, прикладывая должные усилия.
Стоит заметить, что мотив пребывания в экспедиции у больше чем половины трудящихся — не профессиональный или финансовый, а личный и несколько психологический. Во многих было видно серьёзное движение мысли. Коллеги часто рассказывали о перемене взглядов, личностном росте и надеждах применить всё это в будущем. Диалог там являлся процессом философским и тонким. Люди, оторванные от бегущей реальности и свидетельств будничной текучки, предметом разговора делали не положение дел на фронте, выросшие цены и высокие ставки на ипотеку, а что-то возвышенное и изящное.
Однако разговаривал я достаточно редко, занимая себя в основном чтением, письмом и спортом. То, чем надо было заставлять себя заниматься в городе, в лесу стало развлечением. Когда коллеги примеряли на себя роль участников программы «Пусть говорят», отвлекая меня от чтения, я записывал их болтовню, если она казалась мне забавной.
Никакой музыки и кино я не скачивал, желая изолировать себя от любого искусственного шума. Тишина очищала голову, хотя, забавы ради замечу, что полной изоляции добиться не получилось — музыку часто включали коллеги. Некоторые без неё разве что спали. В лесу это создавало некоторый гротеск. С утра выходишь из палатки, ощущаешь утреннюю прохладу. Кругом — лес, струится дым от догорающих с ночи дров в печи. Сталкиваясь с этим, хочется прислушаться к шуму бегущей неподалёку реки и пению проснувшихся птиц. Но — за тарелкой каши уже спешит коллега, с динамиков телефона которого громко орёт грустный реп про тёлку.
В экспедиции я заметил, насколько значительно влияние внешнего шума на самоидентификацию, особенно если нуждаешься в авторитете и похожем мнении. Музыка, видео, лекции, кино — всё это вдохновляет, замещает собственные мысли чужими образами и будто задаёт направление твоим намерениям. Причём влияния могут быть настолько разными, часто друг другу противоречащими, что в итоге создают внутри конфликт и сомнение. Становится трудно разобраться, чего действительно хочешь и к каким действиям приступить. В медийной же изоляции вопросы постепенно отваливаются, а действия приходят сами.
Пространство оказывает на пассионарность, на мой взгляд, такое же влияние, ведь шумят и вещи вокруг. Попытка их игнорировать и сосредоточиться на важном так или иначе требует сил, которых остаётся меньше для действия. Разумеется, люди во дворцах могут быть в высшей степени деятельными, собранными и строгими к своему распорядку, а люди в тюрьмах, лишённые всякого соблазна, могут просто пролежать весь срок на шконке, разбавляя этот процесс разве что чифирением. Говоря же о себе, я в любом случае увидел большую пользу в лишении. Лес в этом случае — отличный выбор. Природа дополняет человека так же, как классическая музыка дополняет сцены насилия.
Когда я выздоровел, время хоть и полетело стремительно, однако я чувствовал, что каждый момент — полноценен и важен, ни секунды не проходило зря. Состояние тела и мыслей вновь стало отражением природного организма — каждый день светило яркое, по-летнему греющее солнце, небо было чистым и светлым, погода благоволила жить и работать, относясь к происходящему как к большому приключению.
В экспедиции я проживал жизнь, о которой и не мог задуматься в городе. Всё было противопоставлено городскому устройству. Путь до работы становился проблемным не из-за пробок и трудности закрыть двери переполненного автобуса, а из-за необходимости спиливать некоторые деревья бензопилой, мешающие проехать вашей технике. Чувство тревоги перед рабочим днём можно поймать не из-за переизбытка кофе в организме, а из-за свежего медвежьего следа на вашем пути. Обедая, ты не откидываешься на спинку кресла, видя за окном сигналящие друг другу машины, а располагаешься на упавшем дереве либо просто на траве, созерцая природные пейзажи.
Возможно, мне просто повезло, но и взаимодействие с коллективом отличалось от привычного. Где бы я ни работал, среди руководства постоянно встречалась лень, незаинтересованность в деятельности своих сотрудников, тем более — неготовность отстаивать их интересы, права и удобства. В экспедиции же старший отряда, которому было всего 25 лет, проявлял такие личные и трудовые качества, будто уже прошёл весь путь от помощника до руководителя, сделав выводы о том, какая модель поведения вызывает уважение, а какая — вопросы.
Ни один из коллег не выразил сожаления о своём выборе. Конечно, некоторые чувствовали закономерную усталость от пребывания в полевых условиях на протяжении более 3-х месяцев, однако усталость эта выражалась лишь в озвучивании намерений прогуляться по центру города, сходить в театр и прокатиться на метро. Гораздо большую усталость можно наблюдать на лицах офисных сотрудников, возвращающихся после рабочего дня в общественном транспорте.
Работу мы заканчивали на полмесяца раньше, так что в лесу я пробыл всего месяц, а не полтора. Последние измерения мы проводили в 10 километрах от базы, поэтому было принято решение соорудить выносной лагерь, в котором жили посменно. Условия там стали интереснее — тело моешь влажными салфетками, а голову — в холодной реке. Временный недостаток питания компенсируешь лесными подгонами, объедаясь черникой, брусникой и уже отходящей морошкой.
В этой работе очень много трудностей, и нет ни одной причины перед ними останавливаться или их не решать. Закончилась питьевая вода — набираем в реке и пьём. Идёт проливной дождь — закутываемся в соответствующую одежду и стараемся быстрее закончить. Дикое животное рвёт вам кабель — идём чинить, вооружившись молитвой и средствами индивидуальной защиты. Дорога обрывается рекой и техника не может ехать дальше — значит, строим мост, «ебать его в рот», как выразился бы один из коллег.
Закончив работу, старший связался с руководством, и уже на следующий день я вместе с большей частью команды уезжал домой. Оценивая себя как работника, я, покаюсь, по причине медленного темпа ходьбы, справлялся на оценку «удовлетворительно». Возможно, моих коллег это беспокоило, меня, признаюсь, нет.
Последнее утро в экспедиции было прекрасным. Светило солнце, воздух был свеж, по земле полз лёгкий туман. Двое коллег сидели за самодельным деревянным столом, играя в карты. Пар поднимался из их кружек с горячим кофе, дым поднимался из трубки курящего. Люди суетились, собирали вещи, иногда обращались друг к другу, шутили. Я сидел у костра и понимал, что за столь короткий срок пережил один из важнейших опытов в своей жизни. Он продлился именно столько, сколько должен был продлиться. Возможно, днём раньше я бы не сделал окончательных выводов, днём позже — я бы, может, утомился и не слышал приятной прощальной ноты в треске костра. Я чувствовал доверие к замыслу и важность своего участия в этом танце.
В Петербург я возвращался чистым, как невеста. О том, что мне должны заплатить денег, я совершенно не помнил, хоть платили и в два раза больше, чем журналисту с дипломом о высшем образовании. Главной наградой я считал приобретённый опыт и понимание, как я могу жить. В минуты слабости и сомнений я теперь всегда могу обратиться к себе же, как к живому примеру. Как выразился один из коллег: «Ты приехал, от тебя ещё пирожками пахло. А сейчас ты нормальный пацан, воспитанный на каше. Бодро смотришь вперёд». Справедливости ради замечу, что, вернувшись домой, я всё равно начал жить, как мразь.
В городе я всегда чувствовал взвинченность и экзистенциальную тревогу, мне казалось, что я вот-вот могу физически упраздниться, и панически этого боялся. Такой необоснованный страх смерти преследовал меня потому, что я не жил, а лишь повторял один и тот же день, наполненный только поддержанием жизнедеятельности собственного организма.
В лесу я не боялся умереть. Окружавшее меня поглощало тревогу, вселяло в душу благоговение и спокойствие. Это ощущение вечности в груди лишало меня страха столкнуться с ней в любое из мгновений — я был готов, я трепетал перед ней, она казалась мне такой же прекрасной, как всё, что было рядом.
У длительной десоциализации возможен побочный эффект — есть риск с вожделением посмотреть даже на бомжиху...