Вот доктор филологических наук, главный науч. сотрудник ИФЖиМКК ЮФУ и главред журнала “Prosodia” Владимир Козлов считает, что нет.
#открытыймикрофон #Ростов #филология #диалогпоэтов #рецензия #современнаяпоэзия #стихиожизни #БугаёваНН #LiterMort
✓ "Диалог поэтов - 2025" LiterMort в Ростове-на-Дону
✅ Прелюдия
Только что, в октябре, в Ростове-на-Дону прошла Всероссийская научно-практическая конференция «Язык и литература в социокультурном контексте», приуроченная к 110-летию Южного федерального университета, в которой приняла участие и ваша покорная слуга (я то бишь). В. Козлов провёл научный семинар «Пристальное прочтение одного стихотворения». На этом семинаре доктор наук и признался, что в литературном процессе поэты и литературоведы Ростова не участвуют.
Цитируем В. Козлова:
“И школа есть, и пишущие есть, но в литературном процессе мы не участвуем.”
Такой вот город, которого нет...
Желая, видимо, вдохнуть жизнь в нашу дохлую литературную жизнь (и смех и грех), В. Козлов заявил, что хотел бы проводить свои семинары хотя бы раз в месяц для тех, кто пишет стихотворения и изучает поэзию.
(И сказал ростовчанам: встаньте и идите! В. Козлов спас ваш литературный процесс! И они громким голосом прославляли его, и пали ниц ему к ногам, и благодарили его.)
Почему же, по мнению В. Козлова, Ростов-на-Дону дефективен и выключен из мирового (и отечественного) литературного процесса? Ну, хотя бы потому, что нашу “мышиную возню” — наши встречи, чтения, обсуждения, публикации и вообще самоё поэтическое существование наше — В. Козлов и его высокородные друзья в упор не видят. Признавая наше теоретическое существование, в практическом они нам отказывают. Где мы? А нет нас.
Наш самиздат — для них ноль без палочки. Наше рецензирование они не увидят, даже взгромоздив на нос бинокуляры. Мы — поэты и литературоведы Шрёдингера. Мы как мёд в горшочке Винни Пуха: вроде бы есть, а вроде нас нет. Нам хотят, убогим, проводить раз в месяц благотворительные лекции по анализу лирики, чтобы хоть как-то образумить, просветить, раз уж мы сами не тянем.
Или я утрирую, задетая за живое? Ну, хотя бы живое у меня есть!
Однако довольно смаковать непролитые слёзы по нашему неслучившемуся существованию. Не нам сегодня знать, о ком напишут литературоведы будущего. И не факт, что в их числе будут Козловы. Как знать, как знать. Как говаривал робот Бендер из “Футурамы”, мы ещё, возможно, откроем в Ростове своё литературоведение с блэкджеком и, хм-хм, блудницами.
“Что-то там всё равно будет происходить...”
Но вернёмся к нашим баранам, то есть Козловым. Главред журнала “Prosodia” раскрыл методы анализа и интерпретации поэтического текста, представив слушателям 3 ключевых подхода к изучению поэзии: философский, лингвистический и историческую поэтику. Философский подход сосредоточен на главном вопросе: как автор осмысляет и выражает свое видение мира в стихотворении. Лингвистический обращает внимание на внутреннюю организацию поэтического произведения, его языковую структуру и художественные приемы. А историческая поэтика ставит в центр исследования соотношение традиционных литературных форм с индивидуальными авторскими находками в конкретном произведении (информацию черпаем из источника, как братец Иванушка из козлиного копытца).
В. Козлов сообщил, что лирическое произведение — многоуровневое явление. “Спикер” посвятил минутку и мотивному анализу, и стиховым показателям, а также представил авторскую методику этапов прочтения стихотворения. В первую очередь необходимо найти лирического субъекта и понять лирическую ситуацию, сообщил В. Козлов.
Затем надо проследить, как развивается сюжет:
“В отличие от эпоса, в лирике может не быть ни времени, ни пространства, но что-то там все равно будет происходить. Лирическая ситуация всегда развивается от первого слова к последнему. Изменения ситуации и есть лирический сюжет.”
Следующий этап прочтения стихотворения — определение образов и мотивов текста, далее — описание влияния стиховых решений на сюжет и выявление литературных традиций, с которыми работает автор.
В. Козлов раскрыл и критерии хорошего прочтения лирики:
1) доступный язык,
2) формулировку интриги,
3) разъяснение “тёмных мест”,
4) работу со всеми уровнями произведения.
В. Козлов:
“Когда мы подвергаем стихотворение пристальному прочтению, мы ищем неочевидное. Умение читать и понимать текст иногда формируется годами.”
А иногда, по-видимому, вообще не формируется. Как это произошло с Ростовом, по мнению В. Козлова.
Наконец, на замечание, что “стихи не объясняют”, В. Козлов ответил:
“Наше сознание оберегает тайну поэзии, оно в неё верит. Вера в тайну поэтического — это элемент человеческой культуры, который необходимо сохранять”.
Что ж, обратимся к нашему литературоведению, которого, по некоторому мнению, у нас нет. Ей-богу, просто как из “Трёх сестёр” Чехова! Помните Чебутыкина:
“ Может быть, нам только кажется, что мы существуем, а на самом деле нас нет”.
Мы хотя бы живём, значит, по-чеховски. Но почему-то не шибко весело. Пойти, что ли, в лес и застрелиться там?
✅ Мила Кузьмина: барышня кисейная или кисельная? “Лирическая стоициня”!
Поэзия Милы Кузьминой удивительно сочетается с музыкальной программой “Диалога поэтов” LiterMort : “Слово в ми-бемоль”. Слово — это трансцендентальный (человечий!) способ постижения сути всего, включая непостижимое:
“Слово — это молитва”.
Поэтесса не обошла стороной и гендерный мотив, дав определение женскому характеру:
“У каждой железной леди,
При выправке всей и стати.
Кисель и желе внутри”.
Внешнее (железное, статное) метафорически противопоставлено внутреннему (желейно-кисельному, жидкому). Так барышня кисейная или кисельная?..
Вспомнились “жидкие люди” Галины Туз: у неё это субъекты без своего мнения, приспособленцы (”На них нельзя положиться, потому что на жидкость не опереться. Их слова не стоит принимать всерьёз.”) А как положиться на “желе и кисель”?
Неужели женское и желейное не только начинаются на “же”, но и вообще однородны?.. Неужели прав Лермонтов: “Она тебе прелести женщин дала,/ Но женское сердце вложила...”? Неужели женский “мотор” работает на желейном топливе?..
✓ Или "желе" — это всего лишь лиризм, особая эстетическая категория, мягкость и тонкость эмоционального начала?..
Опровергая в конце концов этот “жидкий” образ (дамской породе оскорбительный), Мила Кузьмина уподобляет своё лирическое “я” оловянному солдатику: архетипу сильной личности, не сломленной даже неминуемой гибелью. А образ-то трагический:
“Но я оловянный стоик:
Из дребезгов и осколков себя собираю вновь”.
Образный ряд: оловянный (солдатик) —> стоик —> дребезги и осколки —> (разрушение) —> (созидание) —> созидание из частей целого —> собирать —> время не разбрасывать, а собирать камни?
А вам так же интересно, как и мне, происхождение слова “стоик”? Стоик (Stoic) — последователь философской школы, основанной Зеноном из Китиума ок. 300 г. до н.э. Название произошло от Stoa poikile ("живописный Стой") — портика в Афинах, где Зенон занимался с учениками.
В основе учения лежало убеждение, что добродетель базируется на знании, что разум — главный направляющий принцип природы, что индивидам следует жить в гармонии с природой.
Превратности судьбы, по мнению стоиков, должны восприниматься бесстрастно: ни удовольствие, ни боль, ни смерть не могут влиять на истинное счастье.
Однако со временем идея, что только в высшей степени мудрый человек (философ) может обрести добродетель, стала вызывать споры. Стоиками в разное время были Брут и Цицерон, Сенека, учитель и советник Нерона, и император Марк Аврелий. (Источник: Всемирная история. Оксфордская иллюстрированная энциклопедия. — 2003.)
В переносном значении под “стоиком” мы все понимаем человека, стойко и мужественно переносящего жизненные испытания.
Следовательно, женщина в центре лирики Милы Кузьминой — та, которую нещадно подвергают страданиям, вопреки канонадам коих её “лирический стоик” (или, как назвали бы её некоторые, “лирическая стоициня”) и старается сохранять добродетель. Сверхзадача! За вредность жизненной позиции стоило бы дать “стоицине” молока.
И ей дают — только не молока, а в основном под дых. А там — кисель и желе! Дама — боксёрская груша... Нет! — огненное горнило, где дребезги переплавляются и обретают закал. И да обломится рука биющего даму в мягкое место!..
(Слушайте, а не предложить ли нам “стоициню” обществу как имя? А что, прекрасное имя. Мужское! Напоминает такие славные богатырские имена, как Добрыня, Дубыня, Кручиня... Стоициня Палладич! Лексика греческая, а вот грамматические рубрики — исконно славянские. Прекрасно звучит, не так ли? Станет символом славяно-афинской дружбы.)
В стихах Милы развёртывается конфликт разума и чувства — и разум стоика неизменно побеждает. Но победа эта, увы, не приносит никакого упоения.
Через сравнение Мила Кузьмина описывает стереотипные гендерные ожидания от женственности: “Как медный поднос без снеди”. Одушевлённое сравнивается с неодушевлённым и деперсонифицируется. Женский образ проходит через некоторую реификацию (от лат. res — вещь) и обретает предметные черты. Женщина — медный поднос, на котором должна быть “снедь”. Опредмеченная дама служит посредником между персоной (”мужчиной”) и снедью, которую тот ждёт на обед.
Мужское — вновь агрессор, пожиратель, субъект; женское — жертва, пожираемое, объект. Но мужское “снедает” даже не само женское, а преподносимые им “утилиты”. Лишённое “снеди”, женское “я” теряет свою практическую утилитарность. Значит, ценность гомо сапиенсов заключена лишь в этой утилитарности? А малоутилитарные сапиенсы, что ли, утилизируются?
Опустошённость, недостаток утилитарности, непрактичность, неоправдание ожиданий, пустоцветность — все эти “не” и “пуст” терзают внутренний мир “лирической стоицини” Милы Кузьминой. Не оправдавшее социальных ожиданий, её лирическое “я” остро переживает свою выключенность из общественного обмена.
В картине мира Милы Кузьминой женское, окрашенное виктимностью, выключено из процессов взаимопомощи: “Я сам себе спасатель, пускающий пузыри”. А ведь взаимопомощь — это фактор эволюции! Без неё не было бы цивилизации и тёплых туалетов с биде (как венца этой треклятой цивилизации), а без доверия не было бы взаимопомощи. Значит, утеряно прежде всего доверие?
Описывая этот агрессивно-виктимный мир (где преступленья лишь да казни, как подчёркивал Лермонтов), Мила Кузьмина отмечает травматичность бытия: “Мир на лезвии бритвы”. Как у Высоцкого:
“Поэты ходят пятками по лезвию ножа
И режут в кровь свои босые души...”.
Стоицини ходят пятками... И лирической героине (ожидаемо) раз за разом достаётся:
“Этот мир состоит из моих междометий”.
Как у Некрасова в “У парадного подъезда": этот стон у нас песней зовётся! А иногда — и поэзией...
✅ Знак человека! Текст этой статьи написан без использования ИИ.
Уважаемые подписчики, алгоритм Яндекс Дзена таков, что даже если статья полезная, а лайков мало, то она не показывается и уходит в "серую зону". Благодарю всех, кто нажимает на "палец вверх", — это помогает LiterMort нести просвещение и дальше!
Канал LiterMort выступает против экстремизма в любых его проявлениях. Канал поддерживает Россию, её нравственные и правовые свободы и Конституцию РФ. LiterMort и его автор не поддерживают те субкультуры, которые признаны незаконными в РФ.
Благодарю за прочтение!
✅ Уважаемые подписчики, пожалуйста, соблюдайте вежливость в комментариях.