Я умер. Умер осенью в Баварии, где жил последний год, женившись на немке. Звучит, конечно, мелодраматично, нелепо и страшновато, но что есть, то есть. Сколько правду не скрывай, она, как шило в мешке. Честно, в самом деле банально умер в клинике.
Под утро, пока я безмятежно спал возле родного бока моей жены Анке, где-то внутри меня оторвался тромб и двинулся. Я не специалист и не знаю, куда он двинулся, только сразу стало ясно, что куда-то не туда. Внезапно проснувшись, я увидел, как мир вокруг меня переворачивается вверх дном. Стены спальни, окно, закрытое шторами, дверь в зал — всё непрерывно двигалось и вращалось. Широкая супружеская кровать превратилась в сумасшедшую прямоугольную карусель, готовую сбросить меня на пол. Судорожно вцепившись обеими руками в матрас, я разбудил жену. Было понятно, без медицинской помощи уже не обойтись. Я настроился на неприятности…
Скорая помощь приехала довольно быстро, но потом, когда меня с огромным трудом, оторвав от постели, сволокли с третьего этажа во двор и уложили в машине, дело застопорилось. Люди в белых халатах, оказавшись в знакомой обстановке, перестали спешить спасать меня, а начали с интересом расспрашивать о том, что же со мной случилось. Я так долго и подробно отвечал на разнообразные вопросы любопытных медиков, что чувствовал себя уже не пациентом, а преподавателем медицинского института. «Интереснейший случай из моей практики. Тромбоз, батенька…»
Наконец любознательность немецких медикусов иссякла, они потеряли ко мне интерес, заняли свои места в кабине, и мы тронулись в путь. Всё произошло так неожиданно. Полчаса назад я спокойно сопел в две дырочки возле теплой Анке, и вдруг два притопа, два прихлопа, три пинка, и я уже в карете скорой помощи. Даже не успев отдать последних распоряжений, сказать самые важные в жизни слова и выпить стакан воды. Ну, в конце-то концов!
Я жил в Баварии уже год и слышал много хорошего о германской системе здравоохранения. Мол, лечат люто, не жалея себя и больных. Медицинские работники заботятся о тебе, как две родные бабушки и четыре двоюродные. Это обнадёживало и немного пугало. Не привыкли мы к мощной заботе. Однако в городской клинике, куда меня доставила скорая помощь, никто не кинулся ко мне с криком: «Мы его теряем! Мы его теряем!»
В приёмном покое какие-то улыбчивые женщины опять настойчиво истязали меня вопросами, что со мной произошло и что я чувствую. Заодно они измерили мне давление, температуру и ловко прицепили пару капельниц. Своего они добились. Мне уже становилось стыдно за то, что я отрываю людей от работы, но тут как-то незаметно подкрался пипец. А как вы хотели? Это сперматозоид начинает жизнь, а тромб её прекращает!
Конечно, окончательной и бесповоротной смертью моё состояние назвать было нельзя. Как я узнал впоследствии, мне всё-таки успели сделать операцию, подключили к аппарату искусственной комы и вытащили с того света. После чего я оказался в отделении реанимации.
От пребывания за роковой чертой у меня в памяти осталось только одно краткое воспоминание. Видение о том, как я покидаю своё, лежащее на кровати тело, одетое почему-то во всё тёмное. Плавно подымаюсь вверх, а потом также плавно возвращаюсь обратно. Всё. И «туда» не пустили. Многообещающее начало и бездарный конец.
… я открыл глаза. Воняло больницей. Тихо. В полумраке палаты тихонько шептали непонятные приборы. Таинственно мигали лампочки. С миром живых меня связывал только свет этих лампочек и капельницы. Потом я заметил, что не один. На этом свете вообще невозможно остаться одному! Перенаселённость. Демографический взрыв. В Азии. Но мы же не в Азии. Или уже да?
В палате почти бесшумно двигались девушки-медсёстры. Ими руководил смуглый тёмноволосый мужчина средних лет, похожий на южанина. Он с профессионально сочувственной улыбкой заведующего бюро находок посмотрел на меня. Я попытался пошевелиться, но обнаружил, что привязан к кровати.
Мочевой пузырь бескомпромиссно напомнил: «Эй, ты ещё существуешь». Я опять завозился, ища более удобную позу. Превозмогание… Мужчина южной внешности подошёл ближе и по-немецки спросил, как я себя чувствую. Я ответил, стараясь быть убедительным: «Всё о’кей».
— Марина, — позвал мужчина одну из незаметных девушек, — больной пришёл в себя.
Блондинистая Марина радушно протянула мне ту самую «утку под кроватью», которая, как всем нам известно, всегда лучше журавля в небе. Какое-то время я был занят. Поставив потеплевшую посудину на пол, я снова тихо отбыл туда, откуда прибыл.
Так и повелось. Время от времени я приходил в себя: «Здравствуйте, доктор», добросовестно наливал в утку, отвечал на постоянный вопрос южанина о своем самочувствии и, не успев обрадоваться, снова утрачивал сознание. Человек без энергетики. Со временем моё пребывание на этом свете удлинялось, и у меня уже оставались крохи времени подумать о том, где я, что со мной, кто эти люди.
Чтобы стереть огромный вопросительный знак, еле помещающийся у меня в голове, я постепенно, с помощью дедукции и индукции, нашёл ответы на все вопросы. Я почему-то решил, что Анке продала меня на органы в Болгарию, и теперь я нахожусь в какой-то криминальной клинике на Балканах. Подозрительный южанин, скорее всего, болгарин, учившийся и работавший в Германии. И остальной персонал ему под стать. Изверги. А я… я беспомощная жертва в кровавых лапах этих злодеев. Не зря болгарин мне сразу показался подозрительным. И его улыбочка… Охотник на умирающих лебедей.
Конечно, сначала я строил планы борьбы. Советское воспитание, пионерское детство, комсомольская юность. «Как закалялась сталь», «Повесть о настоящем человеке», «Чиполино», «Золотой ключик». Ах, если бы я только мог ходить! Я бы в два счета выбрался из этого логова и задал такого стрекача, что только уши бы на ветру хлопали. К сожалению, это были пустые мечты. После наполнения больничной утки сил не оставалось. Совсем. Как будто они целиком переливались в вонючую посудину. Да ещё путы на моём беспомощном теле. Я ощупывал свои дряблые мышцы. Реально минус десять килограммов. Бухенвальдский откормыш. И я выбросил из головы мысли о побеге. Бесперспективняк! Придётся подчиниться неизбежному.
Я проклинал Анке и свою доверчивость. Пока я был здоров, был любим и нужен. Стоило заболеть, как жена меня выбросила, будто использованную прокладку! Да ещё решила на мне заработать! Вот она знаменитая немецкая практичность, помноженная на баварскую бережливость! Правильно, зачем ей эти гонки на лафетах?
Хотелось доковылять до края земли и упасть вниз. «Так не доставайся же ты никому!» Хотелось быть похороненным в гробу с крупной надписью на крышке: «Не оживлять!». Много чего хотелось. Время тянулось бесконечно. Как поезд длиной в экватор. Наконец, когда по моим прикидкам прошло полгода, а на самом деле два дня, я окончательно пришёл в себя.
Марина, оказавшаяся родом из России и хорошо говорившая по-русски, отвязала меня от кровати и помогла привести себя в порядок. Семьдесят процентов головы мне заклеили и завязали после операции, зато остальные тридцать я, тщательно протерев мокрой губкой, проскоблил дешёвой одноразовой бритвой. Пока я занимался туалетом, Марина принесла мне завтрак: свежие булочки, мёд, масло, молоко, сахар, кофе. Жизнь начинала играть красками.
Вскоре появился всё тот же врач-южанин. Подобревший после еды, я благодушно улыбнулся изуверу. Боязнь лишиться чего-нибудь нужного в организме отчего-то у меня уже пропала. Душегуб удовлетворённо осмотрел результат бесчеловечных опытов, то бишь меня, получил мой неизменный о’кей на свой неизменный вопрос о самочувствии и хотел выйти из палаты, но я его задержал.
— Скажите, доктор, вы не болгарин? — спросил я врача самым невинным тоном, на какой был способен. Получилось, конечно, по-дурацки.
Мой предполагаемый палач удивлённо поднял брови.
— Я родился и вырос здесь в Баварии.
Упс!
Он вышел в недоумении, а у меня от ликования заныла оперированная голова. Я ошибся! Я по-прежнему в Баварии, в городской клинике, в неподкупных руках германского здравоохранения! Все мои внутренности останутся при мне! Анке всё так же любит меня и, наверное, скоро навестит. К чёрту дедукцию и индукцию! Я дико ошибся! Как Колумб!
Тут я в первый раз обратил внимание на соседей по палате. Судя по виду, это были совсем дряхлые старички. Честное слово, ни одного моложе девяносто восьми лет! Они, наверное, видели Бисмарка. Неподвижные тела под белыми простынями и бессильно отверстые беззубые рты. Стабильно вегетативное состояние. Овощи.
Я не успел познакомиться с старушачьим огородом поближе, так как сразу после завтрака меня перевезли в другую палату. Живое к живому. И, хотя из буржуазного комфорта тут была только уже привычная утка, я всё равно остался доволен. Как говорится: хрен редьки не слаще, зато длиннее. Целая палата в моём распоряжении! Есть где разгуляться — хочешь ешь, хочешь спи!
Во время обеда, интеллигентно ковыряясь вилкой в отбивной, я заметил у дверей моей палаты кучку медсестёр. Они тихонько мялись за стеклом и рассматривали меня, как какую-то тропическую диковину с гребнем в аквариуме.
— Чего это они на меня уставились? — спросил я Марину, прибиравшуюся рядом. Та, не прекращая наяривать тряпкой сияющую поверхность передвижного столика, жизнерадостно ответила:
— Удивляются. Ещё в пятницу вы тут лежали на боку, как сломанный велосипед, а сегодня, в понедельник, сами умылись-побрились и сидите обедаете. У нас таких энергичных покойников ещё не было! Да по вам книга рекордов Гиннеса рыдает!
— А почему меня привязали к кровати? Чтобы не сбежал?
— Скажете тоже. Когда вы находились под наркозом, вы боролись с нами. Вы такой сильный. Мы никак не могли с вами справиться. Пришлось привязать. Извините.
Я только вздохнул. Кто хвалится, тот с горы свалится. Я и раньше-то не отличался общительностью, оптимизмом и юмором, а теперь, после операции, и вовсе мрачно смотрел на жизнь. Неудачный поход «за черту» сильно повлиял на меня. Вечные вопросы бытия вдруг потеряли всю теоретичность и стали совершенно реальными и обыденными. Зачем я живу? Что оставляю здесь? Что ждёт меня «там»?
Ну ладно, я. Что я теряю? В сухом остатке: новую жену, которой не успел надоесть, взрослого сына, только нащупывающего свою дорогу в жизни. И всё. А «там» меня ждет мама, дедушки, бабушки… Еду к своим. Подумалось: как, наверное, страшно умирать тем, кто нажил, построил, наплодил? Кому есть что оставить здесь и сейчас. Я бы, пожалуй, цеплялся.
Тем временем Марина продолжала информировать:
— Сегодня переночуете здесь, а завтра вас в нормальное отделение переведут.
— А здесь не нормальное? — усмехнулся я.
— У нас же отделение интенсивной терапии, по-немецки интензив-штацион, — объяснила девушка.
— Скорее эндштацион, — заметил я.
— Точно, конечная станция, — согласилась Марина. — Здесь обычно не задерживаются. Отсюда или наверх в клинику, или вниз в морг.
После ухода медсестры я пролежал совсем немного, обдумывая своё туманное будущее, пока незамутненность сознания меня не покинула.
Из объятий Морфея меня внезапно вырвал адский ор за стенкой. Ё-моё! Цыгане. Из бывшей Югославии. Много. С горластыми детьми. Пожалуй, своей первобытной энергией они смогли бы вернуть к активной жизни даже Бисмарковских ровесников. На короткое время. В их весёлом галдеже тонули слабые протесты медперсонала. Железный немецкий порядок просто плавился и исчезал в огне тысячелетней цыганской культуры. Индия, блин! Родина многоруких богов, священных коров и югославских цыган. Сквозь разнообразный гомон я с облегчением всё же расслышал, как кто-то из медиков пошёл звать охрану.
Из шумной многоязыкой болтовни стало понятно: македонский табор пришёл навестить какого-то родственника и, увидев, что здесь тепло, есть свет, вода, мебель и прочие ништяки, решил остаться и заночевать. Ведь от добра добра не ищут.
Однако помощь нам подоспела быстро. Из-за стены вдруг послышались знакомые с детства «нуичо? нифигасе! ненуачо? тычоблянах!», и цыганский вой, жалобы и ругань через минуту затихли во тьме далёкого задверья. Тысячелетняя культура, как всегда, уступила место грубому насилию. Клиника располагалась на вершине холма, и вечные кочевники, спустившись с него, стеная и плача, откочевали в холодные окрестные леса. В наступившей тишине чей-то суровый бас прогудел товарищу:
— Не понимаю, и чего им русская охрана не нравится?
С этим вопросом, застрявшим в оперированных мозгах, я и уснул.
Последний день в эндштацион запомнился мне знакомством с Хайко. Цыган больше не было, и ничто не нарушало устоявшийся режим. Царила обычная деловая суета. Медсёстры наводили порядок, разносили завтрак, попутно вынося тех, кто перестал жить. Ко мне заскочил самоуверенный молодой человек с большой сумкой. Он с ходу протянул руку:
— Хайко. Я сменю вам иголки для капельниц.
Хайко бодро вытащил из моих многострадальных вен старые иглы и достал из сумки новые. Чувствовалось, что работа в отделении интенсивной терапии научила Хайко ничему не удивляться, ничего не бояться, ничего не просить. Он деловито пробежался пальцами, как по клавишам, по моим запястьям, нашёл подходящие места и начал ловко вставлять иглы. Первая, вторая, третья… Парень своё дело знал яро.
— Плохие вены? — спросил я от нечего делать.
— Бывали и хуже, — качнул головой Хайко в сторону палаты с летаргическими дедульками. Он закончил, собрал сумку, ободряюще подмигнул мне и исчез. Его наплевательски-оптимистическое отношение ко всему на свете почему-то очень подбодрило меня. Что ж, ещё поживем.
В «нормальное» отделение меня провожал весь персонал реанимации. Марина провезла мою кровать по коридору и поставила у дверей лифта. Меня ждал путь наверх. В мир солнца, снега и реабилитационных центров. Моё пребывание в эндштационе закончилось. И я, повинуясь победному чувству, под одобрительный смех медиков поднял руку с пальцами в виде буквы «V».