Душная июльская ночь укрыла деревню Затонье, словно черное одеяло. Воздух, густой и тяжелый, пах прелым камышом от ближних болот и кислым дымком догорающих в печах поленьев. За околицей, на старом погосте, нахохлившись, стояла деревянная церковка, ее покосившийся крест, казалось, уперся в усеянное звездами небо. В окнах редких изб тускло мерцали плошки с жиром, отбрасывая на стены уродливые, пляшущие тени. Деревня спала тревожным, чутким сном, прислушиваясь к каждому шороху. Все знали: в ночь на Ивана Купалу, лучше сидеть тихо и не выглядывать наружу до первых петухов.
Предки говорили: этой ночью нечисть собирает воду из колодцев для своих черных дел, и горе тому, кто попадется ей на глаза.
Агафья спала на своей соломенной перине, поджав под себя босые ноги. Тяжелое домотканое одеяло сползло, обнажив подол выцветшей льняной рубахи. В комнате стоял горьковатый дух сушеных трав, которые она собирала для оберегов. Она была седьмой и последней дочерью в роду. «Ведьма», – шептали за спиной суеверные бабы, косясь на ее умение заговаривать хвори и находить потерянный скот.
Она не слышала, как тихо скрипнула дверь. Не чувствовала чужого взгляда на себе. Двое мужчин склонились над ней в полумраке. Это были ее братья, Степан и Прохор. Лица у обоих были каменные и решительные.
«Не тяни, – прошипел старший Прохор. – Жена его, Анисья, сказала, до утра надо управиться».
Степан кивнул. В его глазах не было ни жалости, ни сомнения – лишь холодный расчет. Он видел в сестре не родную кровь, а помеху. Препятствие, которое мешало ему, его жене и будущему ребенку занять эту хату целиком. Она была лишней.
Он грубо схватил Агафью вместе с одеялом, одним движением накрыв ее с головой, чтобы заглушить крик. Из ослабевших пальцев девушки выпала маленькая тряпичная кукла-мотанка – оберег, что смастерила ей перед смертью покойная мать, единственное, что осталось от нее, кроме дремлющего в крови дара. Агафья проснулась мгновенно, забилась под тяжелой тканью, пытаясь вдохнуть. Воздуха не хватало, паника ледяными тисками сжимала горло. Внезапно тяжелый, тупой удар по затылку оборвал ее борьбу. Мир утонул во мраке.
– Жива? – хрипло спросил Прохор, когда Степан, отдуваясь, забросил бесчувственное тело сестры на телегу и прикрыл гнилой соломой.
– Жива. Им живая нужна, – коротко бросил Степан, берясь за оглобли.
Они выехали в лес. Деревья, черные и корявые, тянули к ним свои ветви, похожие на костлявые руки. В лесу воздух стал плотным, влажным, пропитанным запахами гниющей листвы и болотной тины. Из трясины доносилось монотонное кваканье лягушек, где-то в вышине ухнул филин. Телегу трясло на ухабах, и с каждым толчком Агафья тихо стонала сквозь пелену беспамятства.
***.
Она очнулась от ледяного холода и режущей боли в запястьях. Руки были намертво прибиты к вязкой земле деревянными кольями. Глаза и рот стягивали тугие повязки. Она ничего не видела, не могла закричать, лишь судорожно хватала ртом спертый воздух. Ноги по колено увязли в чем-то жидком и холодном, что медленно, но неумолимо затягивало ее все глубже. Запах стоял омерзительный – смесь болотного газа и ила.
Когда повязку со рта сорвали, она закричала, но крик тут же захлебнулся. Чья-то жесткая рука разжала ей челюсти, и в горло полилась густая, горькая жидкость с одуряющим привкусом полыни. Агафья давилась, кашляла, пыталась вывернуться, но ее крепко держали. Она почувствовала знакомый запах – свежего хлеба и мучной пыли. Пекарь. Павел. Тот самый, что недавно сально шлепнул ее по заднице, когда она привозила муку с отцовской мельницы. Значит, и он в сговоре.
– Свою часть мы выполнили. Она ваша, – холодно бросил Степан в сторону озера.
За его спиной из темноты выступил Павел и Прохор. Степан швырнул в темную воду куклу-мотанку, перевязанную красной лентой из косы Агафьи.
– Никому не оборачиваться, что бы ни случилось! – сурово приказал Прохор. – Иначе ритуал будет нарушен.
Они встали спиной к воде и начали бормотать в унисон слова на незнакомом, гортанном языке. Они заключали сделку. Жалкую, отчаянную сделку – жизнь сестры в обмен на излечение Степана от чахотки, что съедала его изнутри.
Агафья, обезумев от ужаса и боли, извивалась, как змея. Она чувствовала, как тьма, плотная и живая, поднимается из воды, проникает в ее тело. Легенды о Греховном озере, которое пришло сюда из далекой Волошской стороны, оказались правдой. Десятилетиями его обходили стороной, но нужда и страх заставили братьев вспомнить о древнем зле.
С нечеловеческим усилием она рванула правую руку. Кожа треснула, деревянный кол с хрустом вышел из земли вместе с комьями грязи. Ноги она уже не чувствовала, их засасывало все глубже. Она закричала. Звериным криком, наполненный страданием и невыносимой болью.
Павел не выдержал. Его тучное тело мелко дрожало. «Заткнись, тварь! – прорычал он, бросив читать заклинание. Он выхватил из-за пояса широкий нож, обернулся и, сделав шаг к Агафье, с размаху вонзил ей лезвие под левую лопатку. Он хотел лишь заставить ее замолчать.
И в этот момент он увидел ЕГО.
Из озера поднялось маслянистая, черная субстанция, облепленная тиной и листьями кувшинок. Оно расползалась во все стороны, как гигантская паутина. У существа не было глаз – лишь два большых провала, в которых клубился мрак.
«Ты нарушил договор», – пророкотал в голове у пекаря голос.
Из черной массы вытянулись отростки, похожие на руки. Они обвились вокруг шеи Павла, как веревки. Толстяк грузно рухнул на колени, захрипел, царапая ногтями скользкую удавку. Степан и Прохор с ужасом обернулись, но было поздно. С отвратительным влажным хрустом голова пекаря оторвалась от тела и шлепнулась в грязь. Братья, обезумев от увиденного, с воплями бросились прочь, в спасительную темень леса, забыв и о сделке, и о сестре.
Ритуал был сорван. Агафья умирала. Кровь заливала спину, пузырилась во рту. Она боролась, цеплялась за жизнь до последнего вздоха. Ее чистая душа не хотела сдаваться. Но Сущности нужна была оболочка. Живая оболочка.
Тварь из озера хлынула на нее, сливаясь с ее телом, проникая в каждую клетку вязкой, ледяной грязью. Болото вокруг задрожало, водная гладь треснула, словно разбитое зеркало. Из земли поднялась тень, густая и тяжелая, как все смертные грехи, что тянули души на дно этого проклятого места.
***.
Сознание медленно вернулось. Сначала – запахи. Влажная земля, прелые листья и густой, медный запах крови. Потом – звуки, только усиленные в десятки раз: шелест травы, скрежет коры, далекое уханье филина, стук собственного, уже не совсем ее, сердца.
Глаза, привыкая к мраку, начали различать все оттенки ночи. Рубаха, пропитанная кровью, неприятно липла к коже. Рана в спине почти не болела, лишь слегка тянула. Агафья не помнила, как вытащила нож, но он был в ее руке, теплый и липкий. Рядом, в грязи, лежала голова Павла с застывшим на лице ужасом. Всплыло воспоминание: его тяжелая, потная ладонь на ее ягодицах. И тут же волна черной, едкой ярости поднялась откуда-то изнутри.
«Что делать? – прозвучал в голове ее собственный, испуганный голос.
«Нам нужна его кровь», – ответил другой голос. Точнее, много голосов – циничных, гортанных и очень древних.
Она не сопротивлялась. Тело больше не принадлежало ей полностью. Как дикий зверь, она опустилась на четвереньки и вгрызлась зубами в остывающую плоть на шее обезглавленного тела. Густая, солоноватая жидкость наполнила рот, смешиваясь с грязью. Она пила жадно, захлебываясь, пока по венам не разлилось странное, обжигающее тепло. А вместе с ним – осознание.
«Что ты такое? – ужаснувшись собственному поступку, она отпрянула от мертвеца, отползла в сторону. Из глаз хлынули слезы, смешанные с кровью. Желудок свело спазмом, ее вырвало на землю горькой полынью и мертвой кровью.
«Мы – Морой. Легион тех, кого поглотило это болото. А теперь ты и мы – одно целое», – заговорила Сущность.
– Я… я монстр? – прошептала Агафья, задыхаясь от паники. Она вцепилась пальцами в волосы. – Убирайся из моей головы!
«Глупая девка. Ты не понимаешь. Они привели тебя сюда, потому что всегда знали, кто ты. Покруч. Ведьма! Они боялись тьмы в тебе, и теперь ты ею стала. Но не бойся. Мы не оставим тебя. Мы тебя… любим. Ты – наш шанс выбраться на свет. Ты же хочешь отомстить? Ты должна отомстить за себя!.
Голос Мороя был сладок, как мед, он обволакивал, убеждал, толкал в пропасть.
– Какая жизнь во мраке и крови? Лучше умереть! – крикнула Агафья и, схватив нож, с силой вонзила его себе в грудь.
Тварь внутри лишь насмешливо фыркнула. Новая рана была нежелательна, но обычное, металлическое лезвие не могло причинить вреда. Боль была, острая, общая на двоих. Лезвие прорвало кожу, оставив тонкий багровый след, который тут же на глазах начал затягиваться.
«Это была лишь легкая закуска. Настоящая трапеза – впереди», – прошипел хор голосов, и Агафья окончательно потеряла контроль.
«Кровь – это жизнь».
Сущность, теперь уже полностью контролирующая Агафью, взмахнула рукой. Тело растворилось, превратившись в поток черной жижи, и ушло под землю. Оно, словно кровь леса, неслось сквозь корни и камни, ведомое образом, который Морой вытянул из сознания девушки – образом ее дома.
***.
Вода в колодце во дворе Степана забурлила, словно в котле, и из него хлынул фонтан густой черной грязи. Поток растекался по двору, и в его центре начала формироваться фигура. Жидкая грязь обретала плоть, черные комья становились русыми волосами, земля лепила бледную кожу. Глаза – две бездны – вспыхнули жутким огнем.
Она стояла на пороге собственного дома. Взгляд поднялся на венок из боярышника, который она сама сплела для защиты от злых сил. Теперь он был барьером для нее. Морой обошел хату. Из-под лавки зашипел черный кот Васька. Он всегда спал в доме, но сегодня его, видно, забыли впустить. А может, он сам не пошел, чуя неладное.
«Ш-ш-ш», – прошипело существо в теле Агафьи, и кот, вздыбив шерсть, метнулся в темноту.
Морой заглянул в окно. В щели между занавесками мелькнула тень. Анисья, жена Степана, была дома.
«Что ты задумало? – сознание Агафьи отчаянно билось, запертое в клетке.
«Возвращаюсь домой», – с ухмылкой ответила Сущность.
«Это не твой дом! Не трогай мою семью!
«Какая ты наивная, – рассмеялся Морой. – Твоя "семья" даже не вышла на твои крики. Они думают, что все кончено».
В памяти Агафьи вспыхнул обрывок воспоминания: братья с женами собирались куда-то, кажется, к Прохору. Но воспоминание тут же было заблокировано, и сознание девушки снова провалилось во тьму.
«Какая строптивая девка! Тот идиот все испортил, но ничего. Немного крови, и наша магия восстановится. А потом мы поглотим твою душу навсегда. Ты сама нам ее отдашь».
Морой сфокусировался.
– Анися! Анисюшка! – голос Агафьи, искаженный потусторонними вибрациями, позвал от окна. – Тук-тук.
Два размеренных стука.
Анисья не была суеверной. Она вскочила, думая, что вернулся Степан. Распахнула дверь и замерла. На пороге стояла Агафья. Бледная, грязная, в потеках крови и болотной тины.
– Этого не может быть… – прошептала Анисья. – Мы же… все сделали….
– Анисюшка, помоги мне, – голос Агафьи дрожал.
Анисья оглянулась. В хате никого. Степан ушел в лес и не вернулся. «Господи, – вырвалось у нее. – А если тварь отказалась от жертвы? Степан в опасности! Эта мысль перевесила страх. А если кто-то посторонний увидит Агафью, вся правда откроется.
– Заходи скорее, – прошипела она, втаскивая Агафью в дом. В тот момент, когда Морой пересек порог, венок из боярышника над дверью вспыхнул и рассыпался в пепел.
– Где Степан? – с укором накинулась Анисья. – Ты пропала, он пошел тебя искать!
– Я не знаю… Ничего не помню… – Морой убедительно играл роль жертвы. – Темнота… болото… я звала вас….
Анисья схватила ее за запястье. Оно было совсем ледяное. Она вздрогнула, но заставила себя не обращать внимания.
– Сядь, я принесу воды. – Ей нужна была минута, чтобы подумать.
Она поставила на стол глиняный кухоль. Агафья протянула руку.
– Не понимаю, мы же все сделали верно… – вдруг сорвалось с губ у Анисьи.
В следующую секунду Агафья выплеснула ей в лицо воду и с размаху приложила ее кухолем в висок. Анисья пошатнулась, прижимая руку к голове.
– Как ты могла?! – закричал Морой голосом Агафьи, вкладывая в него всю боль и обиду девушки. – Ты, лживая курва, хотела меня со света сжить!
– Я… я не то имела в виду! – залепетала Анисья, пятясь назад. – Это не Агафья… Агафья бы меня никогда не ударила….
– Ты знала, что они собираются сделать? Ты не заступилась! Ты отдала нас на растерзание!
– Это не я! – визжала Анисья. Внезапно кот Васька с шипением бросился на Мороя, впиваясь когтями в ногу. Сущность взвыла, отшвырнув кота, и в тот же миг перегородила Анисье путь к двери. Она схватила женщину за волосы, ударила коленом в живот.
– Помилуй! Я при надежде! Агафья, пожалуйста! У нас не было выбора! Степан болен, как же я без него?..
Но Морой не слушал. Он чувствовал ложь в каждом ее слове. В этот момент сознание Агафьи металось, запертое в темнице разума, но Сущность игнорировала ее. Намотав на руку рыжие волосы, Морой обнажил зубами вену на шее Анисьи и впился, жадно высасывая жизнь, а вместе с ней – чужие воспоминания, грязные планы и тайны.
Он узнал все. И про выдуманную беременность, которой Анисья держала при себе Степана. И про их сговор. Кот, оправившись, снова прыгнул, но уже на спину, вцепившись когтями в лицо твари и разодрав глаз. Морой взвыл от боли и ярости, отшвырнув женщину. Анисья рухнула на пол, захлебываясь собственной кровью.
В этот момент Агафья наконец-то смогла пробиться. Увидев умирающую невестку, она пришла в ужас.
– Анисья… прости меня… прости!
Она, уже не контролируемая Мороем, в ужасе выбежала из хаты и побежала без оглядки, к старой отцовской мельнице.
Продолжение следует… Часть 2.