С Матвеем Тихоновичем я познакомилась очень давно и совершенно случайно. Одна знакомая попросила посмотреть папу после инсульта. Удар был небольшой, общий функционал пострадал несильно, но речь ушла. Остались считанные фразы. Старик целый день что-то мастерил, помогал соседям, все его любили. Он даже на работу устроился ночным сторожем. Но детей, естественно, беспокоила речь. Хотя отец никогда особо разговорчивым не был, но они изо всех сил старались ничего не упустить. Договорились, что я приду к нему вечером на работу, это было мне удобно территориально.
В маленькой комнате, представлявшей собой деревянную пристройку к старому кирпичного дому, было очень уютно и чисто. Я, представляя это место, ожидала увидеть на стенах разухабистых девиц, а вместо этого увидела только иконы. Старик торопливо и уважительно пригласил меня в комнату, отодвинуть стул, усадил меня и сразу начал суетиться, готовя чай. На столе очень быстро образовались блюдечки с вареньем, медом, сушками, конфетами и даже тарелка с пирожными «картошка». Мой пациент проделывал все это в полной тишине, изредка поглядывая на меня с улыбкой. Дочка Матвея Тихоновича мне рассказала, что папа произносит всего одну фразу. Больше говорить ничего не может. Да и то редко такое случается. Я перевернула кучу пособий учебников и, изучив все подобные примеры из практики логопедов, примерно понимала, какая стратегия здесь уместна. Разложив перед собой книги, я начала спокойно и медленно, как учили меня педагоги, задавать вопросы старику, пытаясь понять, каковы ресурсы его речевого аппарата, что можно сделать и как работать. Мой собеседник молчал, внимательно наблюдая, как я, смущаясь, теребя тетрадки и книжку с очевидным для данного случая названием «Как вернуть речь», пыталась продумать, что это за клинический случай и как быть. Он медленно переводил взгляд с моего лица, на обложку книги, опять смотрел мне прямо в глаза, потом вдруг обвел глазами комнату и пристально посмотрел в угол, жестом приглашая меня посмотреть туда же. Передо мной на стене висела икона Спасителя. Какое-то время мы сидели в полной тишине и смотрели на икону. А потом Матвей Тихонович оторвал взгляд от иконы, улыбнулся чуть заметной улыбкой, уверенно и твердо придвинул ко мне чашку с остывающим чаем, а потом также твердо сгреб мои тетрадки, книжки и отодвинул их на край стола, отчетливо, без единого признака болезни, произнес: «Как Бог подаст». И еще раз повторил, улыбаясь: «Как Бог подаст». Больше он не произнес ни слова.
Мы сидели в полной тишине. За окнами падал снег, иногда истерично взвизгивали машины. Странно было то, что тишина эта не смущала, не вызывала напряжения. Напротив, в ней хорошо думалось, чувствовалось. Подливаемый хозяином чай казался таким вкусным. Я пришла помочь немощному старику в его беде, а получалось все наоборот. Замотанная суетой, вечными вопросами, реальными и надуманными проблемами, я сидела в этой тишине, которая забирала все то, что меня мучило, беспокоило. Рядом с этим человеком, который произнес всего несколько слов, открывалось столько мудрости, настоящей, недосягаемой ни в пустых надеждах, ни в суете, ни в словах, которые ему, как оказалось, были не нужны. Тогда мне было неловко рядом с ним только потому, что ужасно не хотелось уходить снова в снег, визг автомобилей, черные проталины на дороге. Но уходить было надо. Я встала, попрощалась с гостеприимным хозяином. Он помог мне одеться, отошел к столу, высыпал в пакетик немного конфет и сушек, протянул мне и, как это делают иногда собаки, чуть наклонил голову на бок. Потом взял лист бумаги и написал крупно, разборчиво: «Пусть дочь не волнуется. У меня все хорошо!» Я прочитала, кивнула. А напоследок он опять нашел глазами икону и повторил: «Как Бог подаст».